Любовь и вера Надежды Гречихиной - Игорь Владимирович Марков

что всё не так печально. Некоторые вещи в России делают на удивление хорошо. Партийные документы в смысле качества могут стоять в одном ряду с автоматом Калашникова, московской сырокопчёной колбасой и железобетонными плитами, из которых собран мой дом.

Всю ночь кандидатская карточка провела под прессом – между листами толстого англо-русского словаря. К утру могучая книга вытянула из неё лишнюю влагу. Обложка и листочки выпрямились. Фотография и даже печать на ней не изменились. Фамилия, имя и отчество, написанные от руки красивым почерком с завитушками, блестели свежей тушью. Но некоторый урон всё-таки был виден – подписи секретаря первичной парторганизации и печати об уплате членских взносов расплылись по бумаге фиолетовыми кляксами.

– Ну всё, Муравьёв, тебе конец, – сказал капитан Гришин, разглядывая чернильные пятна. Он был нашим курсовым офицером и по совместительству партийным секретарём.

Я был уже на третьем курсе и за несколько лет выучил все шуточки старшего начальника. Стоял и скорбно ждал, пока он насладится своим превосходством и перейдёт к делу. Как ни странно, но в этот раз воспитательная работа Гришина закончилась, не успев начаться. Он достал из тумбочки маленький пузырёк с завинчивающейся пробкой и сказал:

– Предлагаю сделку. Я тебе даю флакон с волшебным настоем, а ты выполняешь одно моё желание.

– А что это за настой? – спросил я, зная заранее, что желание будет не сложным и пристойным.

– Это раствор хлорки. Удаляет фиолетовые чернила на раз. Ты думаешь, почему я всю служебную документацию веду перьевой ручкой. За всю службу ни одной помарки или подчистки. После каждой проверки – благодарность. Я тебе и ватку дам. Скрутишь тампон, обмакнёшь в хлорку и аккуратненько все чернила сотрёшь. А я потом все печати тебе снова проштампую.

– А какое желание?

– Пойдёшь сегодня в Петроградский райком, там будет какое-то мероприятие, по подготовке к празднованию семидесятилетия Брежнева.

– И что мне там делать?

– Думаю, как обычно, – изображать нерушимый блок коммунистов и беспартийных.

– А если меня что-нибудь спросят?

– Что?

– Ну не знаю…

– Тогда будешь действовать по обстановке, как учили. Но уверен, никто там тебя ничего не спросит. Там будут торжественное собрание снимать. Надо, чтобы в зале люди сидели… Разные. Ты будешь в парадной форме олицетворять наши славные Вооружённые силы. Внешность у тебя вполне фотогеничная. Я думаю справишься. Будем потом тебя по телевизору смотреть.

– А Брежнев будет?

– Что, боишься, целоваться заставит?.. Не бойся. Брежнева не будет. Но Романов может быть. Так что не расслабляйся. В буфет сходи. По такому случаю там, может быть, бутерброды с красной рыбой выбросят.

Раствор хлорки уничтожил чернильные пятна без следа.

Что было на собрании в райкоме я не помню. Проспал. Наверное, поэтому я и не сохранился в кадрах кинохроники. Справа от меня сладко посапывал ветеран-рабочий, пиджак которого был увешан фронтовыми медалями вперемешку с почётными знаками ударника и победителя в социалистическом соревновании. Слева боролась со сном крупная женщина средних лет в синем кримпленовом костюме с пышной белокурой башней на голове. На лацкане её пиджака блестел эмалевый ромбик с открытой книгой, на которой было написано: «Отличник народного просвещения».

При выходе из зала я увидел Надю.

Она шла в окружении молодых весёлых комсомольцев, одетых в модные приталенные костюмы с белыми рубашками и яркими галстуками. Они ещё не знали, что всего через десять лет будут активными участниками перестройки, а через пятнадцать поделят между собой землю, заводы и фабрики. Кто-то из них станет олигархом, а кто-то сядет в тюрьму или ляжет в могилу.

Хотя, может быть, Надежда мне только померещилась.

Реально я встретился с Надей Гречихиной только через три года. Как она и предсказывала, после окончания Академии меня распределили в Мальцево, в наш научно-испытательный центр. Родственные связи сыграли, конечно, некоторую роль в моём назначении, но чужого места я не занял, так как учился хорошо, а гонка вооружений и постоянное военное противостояние с Америкой способствовали расширению оборонных исследований.

Вновь прибывший сотрудник начинает службу с посещения нескольких обязательных кабинетов. Для начала, естественно, – отдел кадров. Потом следует определиться с финансовым и вещевым довольствием. Побеседовать с сотрудником особого отдела – так просто, для знакомства. И наконец – встать на партийный учёт, для ведения которого в политотделе за железной дверью была выделена специальная комнатка, где в бронированных сейфах хранились учётные карточки на всех коммунистов воинской части, а может быть и всего Мальцевского гарнизона.

Заведовала партийным учётом Надежда Константиновна Гречихина.

– Привет, – сказала она мне. – С приездом.

– Здравствуйте, – нейтрально ответил я, не зная как, «на ты» или «на вы», надо обращаться к партийному чиновнику.

– Давай партбилет, – сказала она, не замечая моего смущения, и стала переписывать учётные данные в толстую тетрадь.

Я осмотрелся. Большую часть длинной комнаты занимали железные шкафы и сейфы. На противоположной стене через толстую решётку уныло белело окно. Рабочий стол заведующей партучётом скрывался позади массивного деревянного барьера, какими со времён Николая Васильевича Гоголя государевы слуги отгораживаются от назойливых посетителей в бесчисленных присутственных местах необъятной Российской империи.

С левой стороны от стола из побелённой стены рыбьим глазом торчали круглые электрические часы с выпуклым стеклом. Стрелки часов замерли в положении десять часов десять минут. Современные маркетологи считают такое положение наиболее выигрышным для рекламы. Циферблат хорошо виден, а стрелки напоминают улыбку, что вызывает у покупателя подсознательно положительную реакцию. Сомневаюсь, что кто-нибудь думал о подобных глупостях в эпоху развитого социализма. Часы замерли в таком положении уже много лет назад, сразу после очередного ремонта, когда штукатуры нечаянно оборвали и замуровали в стену электропровод.

С правой стены, лукаво прищурившись, смотрел на меня… товарищ Ленин, навеки запечатлённый Николаем Андреевым в желтоватых тонах. Портрет был вырезан из журнала «Огонёк» и обрамлён ажурным позолоченным багетом, который по стилю совершенно не подходил к рисунку, но однозначно демонстрировал высокую степень любви и уважения к персонажу. Сверху рамку обвивала цветочная гирлянда, увешанная оранжевыми коробочками физалиса, похожими на китайские фонарики. Пахло растворимым кофе и шоколадными конфетами. А в моей голове крутилась великая строка Александра Блока: «… в белом венчике из роз – впереди – Исус Христос».

Сплетни – неотъемлемая часть жизни дружного трудового коллектива. За чаем с ванильными сухарями я узнал много интересного. Наше управление по партийно-политической линии курирует Николай Тарасович Фомин, инструктор политотдела. Надя Гречихина – девушка хорошая, засиделась в девках и стала совершать неприличные поступки. Попыталась соблазнить Николая Тарасовича, и все это видели. А он её отверг. Потому что, во-первых, она ему не нравится, а во-вторых, он уже женат и жену