Сьюзен Нэпьер - Безжалостная ложь

Затем он отер ей лицо прохладной, влажной тряпицей и мягко с нею говорил, причем ему как будто было безразлично, что она его не слушает:

Клодия словно ослепла, вся ушла в себя, готовясь к боли – как она знала, неизбежной.

Поехал с нею в карете «Скорой помощи» и он, и по какой-то необъяснимой причине Клодия инстинктивно вцепилась ему в руку и выпустила лишь тогда, когда больничные служащие в конце концов убедили его, что его упорное нежелание уйти из смотровой только мешает ее лечению. Остаток дня и часть вечера выродились в кляксу боли и ужаса, и, придя в себя, она решила, что все это – какой-то не правдоподобный кошмар.

Клодия внимательно осмотрела прохладную белую палату, исследовала изнеможенную пустоту внутри себя и поняла, что все это реально. Слишком реально. Глаза щипало, она их зажмурила, а когда снова открыла, рядом с нею стоял доктор. Не молодой врач из травматологического, а консультант-гинеколог из родильного отделения больницы, где она лежала как особая пациентка.

Она равнодушно выслушала его добрые соболезнования, и глаза ее оставались сухими, когда она узнала, что потеряла сына. И лишь когда врач сел возле койки и стал спрашивать о том, что она делала последние несколько дней, она выказала некий проблеск эмоции.

– А скажите, Клодия, он последнее время много двигался?

Она теребила край простыни, закрывавшей грудь.

– А он был нормальный… то есть я хочу сказать… он не был?..

– Изуродован? Нет, Клодия. Но когда вас привезли, сердце его не билось… поэтому пришлось произвести кесарево сечение: очень важно было успеть. – Он сделал паузу и продолжал более мягко:

– Ведь, наверно, вот уже некоторое время вы не чувствовали, что он двигается, правда, Клодия?

Слезы, щипавшие ей глаза, горячо потекли по щекам.

– Он… он вообще довольно спокойно себя вел – днем… а по ночам толкался.

– А последние несколько суток?

– Я… я последнее время очень уставала, крепко спала… Не знаю. Я… когда я упала, то, должно быть…

Он снял ее дрожащую руку с истерзанной простыни.

– Дорогая моя, это не потому, что вы упали. Вероятно, в глубине души вы сами это сознаете. Вы ни в чем не виноваты. От вашего падения начались преждевременные роды, и только. Но по всем признакам ребенок ваш был мертв несколько дней…

– Нет! – Она выдернула руку и прижала к плоскому животу, отстраняясь от тайной боязни, отравлявшей покой ее сновидений. – Нет… я бы почувствовала неладное… я бы что-нибудь сделала…

– Сомневаюсь, чтобы кто-то мог что-нибудь сделать. Такое порой случается…

– Что? Вы сказали, что у ребенка никаких изъянов не было, – значит, это я виновата? Что я сделала не так? – со слезами, в отчаянии прокричала она.

– Ничего, дорогая моя, – терпеливо уверил он. – И я согласен, что ребенок физически оказался безупречным, однако насчет остального мы не знаем. Я в самом начале предупредил вас, что в вашей беременности есть некоторые тревожные признаки, согласно которым вы можете и не выносить его полный срок…

– Но я делала все, как вы говорили, – жалко прошептала Клодия.

– Знаю. Для вашего ребенка вы сделали все, что могли, Клодия. Знаю. Но иногда этого недостаточно. Может быть, позже, когда больше узнаю, я смогу сообщить вам точные причины. – (Клодия решительно отвергла пугающую подоплеку его слов.) – А тем временем как можно больше отдыхайте. Потеря младенца на позднем этапе беременности травмирует сильнее, чем более ранний выкидыш. Я знаю, что, вероятно, вы не хотите сейчас это слышать, но травматолог сказал, что нет никаких хронических осложнений, которые воспрепятствовали бы дальнейшим попыткам родить ребенка. Вероятнее всего, в следующий раз вы родите нормального, живого, здорового ребенка… и необязательно в результате кесарева сечения…

– В следующий раз? – Клодия и вообразить не могла, что когда-нибудь снова решится на такую ужасную муку. – Это, знаете ли, по ошибке! – с болью вспомнила она. – Я не хотела забеременеть… такой был удар… я… вы не думаете?..

– Не думаю, и вы не должны, – строго произнес доктор. – Каковы бы ни были ваши чувства вначале, вы долго и упорно боролись за этого ребенка, а теперь предстоит борьба за то, чтобы примириться с происшедшим и жить дальше. Ну, а теперь сказать вашему другу, что он может несколько минут повидать вас? Сестры мне рассказали, что он всю ночь их донимал, ходил взад и вперед не переставая…

– Какому другу? – Марк был в отъезде, и она представить себе не могла, кто бы мог к ней прийти. Когда она впервые пришла в клинику, то из близких назвала в анкете лишь Марка да родителей в Австралии.

– Мистеру Стоуну. Очень подходящая фамилия! Сестра Досон говорит, что он несдвигаем, как скала. Он не удовлетворен краткими устными бюллетенями, которые получил от нее, и требует разговора с вашим лечащим врачом. У травматолога всю ночь не было ни единой свободной минуты, меня ждали другие вызовы, но, если хотите, я ему объясню, что происходило…

– Нет! – Голос Клодии стал пронзительным от смятения. И внезапно она ощутила, в чем источник ее мучений. Идеальная отдушина для всей ее ярости и вины. Идеальная. Как же ей было ненавистно это слово! Ненавистен и Стоун из-за того, что присутствовал, когда ее тело отвергло ребенка. – Нет. Не хочу, не говорите ему ничего! Это не друг, я его почти не знаю. Не надо ему ничего обо мне знать!

Консультант пристально посмотрел на нее.

– Он уже знает, что мы оперировали и что ребенок родился мертвым. Поскольку он был с вами, когда это произошло, не считаете ли вы…

– Нет, не считаю. – Ее волнение приблизилось к истерике. – Обещайте ничего ему не говорить! Ведь, чтобы обсуждать с посторонними состояние моего здоровья, нужно мое разрешение? Ну так я его не даю. Не хочу его здесь. Пусть уходит!

Он не мог не послушаться и через несколько минут, осмотрев швы и удостоверившись, что все в порядке, ушел. Клодия, испытывая боль, лежала на боку, словно охраняя всем телом мучительно пустое чрево. Сквозь плотно сжатые ресницы тихо сочились слезы. После медленного цветения радости внутри ее в течение последних месяцев последовал этот жестокий удар: иллюзорное счастье вырвали у нее в одно мгновение.

– Клодия!

Она открыла глаза и увидела, что над нею склонился Морган Стоун.

Даже слегка затуманенная лекарствами, она была потрясена происшедшей с ним переменой: изможден, волосы растрепаны, веки покраснели от переутомления, элегантный костюм измят. И она злобно порадовалась тому, как долго, в каком отчаянии он ждал. Так ему и надо! Это ему лежать бы затверделым и холодным где-то в больничных недрах, а не ее милому, ни в чем не повинному сыночку…