Лоретта Чейз - Вчерашний скандал

Оливия медленно и неторопливо осмотрелась по сторонам. Кухня занимала весь первый этаж северного крыла замка. Даже учитывая толщину стен и размеры очага, оставалось довольно много места. Одно из трех больших окон было переделано под печь. Однако даже в дождливые дни здесь было светлее, чем во многих других кухнях, которые видел Лайл. В некоторых богатых английских домах кухни располагались глубоко под землей.

— Мне кажется, она производит впечатление, — пробормотал Лайл.

Никто не обратил на него внимания.

— Это не пытка, — заявила Оливия Альеру. — С пытками придется подождать, пока темницу не оборудуют должным образом. Здесь у нас сложные условия. Великий шеф-повар может готовить где угодно. Вы помните задачу, которую князь Талейран поставил перед великим главным поваром Каремом? Целый год трапез, где ни одно блюдо не повторяется и используются только ингредиенты по сезону, выращенные в поместье. Но если вы не можете справиться с таким заданием, ничего не поделаешь. Бесполезно желать, чтобы у вас появилось мастерство более высокого класса, чем то, которым вы обладаете. Если вы не способны…

— Не способен?!

— Не забывай, пожалуйста, что у этого человека в руке огромный тесак с чертовски острым лезвием, — пробормотал Лайл.

— Если вы решили отказаться, месье Альер, — продолжала Оливия, — тогда хватит об этом болтать, так и поступайте. Кто-нибудь из деревенских женщин может заняться кухней, пока я пошлю в Лондон за настоящим поваром. За итальянцем, на сей раз. Мне говорили, они не пасуют перед трудностями.

Выпустив свой залп, Оливия повернулась и с невозмутимым видом выплыла из кухни.

Лайл не сдвинулся с места. Он стоял и с немым изумлением смотрел на происходящее. Он видел, как Альер с раскрытым ртом и с побагровевшим лицом смотрел Оливии вслед.

Лайл приготовился к худшему. Но главный повар медленно опустил руку с тесаком.

Лайл вышел в коридор. Ему в спину не полетели ножи, но тишина в кухне воцарилась зловещая.

Потом он услышал голос Альера, с раздражением рассуждающего о проклятых итальянцах и их несъедобных соусах, и звон кастрюль.

Лайл прошел половину пути до двери, где его ждала Оливия. И тут в мозгу у него возникла сцена, такая яркая, как вспышка света: Альер, машущий своим тесаком, Оливия, ростом вполовину меньше повара, в платье с необъятными рукавами и широченными юбками, с закрученными в шелковистые спирали кудрями. Оливия, вздернув подбородок, хладнокровно ставит на место разъяренного повара. И это выражение на лице Альера. И выражение ее лица.

О боги! О боги! Оливия…

Услышав этот звук, Оливия резко остановилась. Вначале она подумала, что кого-то душат. Альер. Неужели он бросился в коридор? И напал на Лайла? Сердце ее пустилось вскачь, и она поспешно развернулась.

В полумраке перед ней стоял Лайл, прислонившись спиной к стене, и, согнувшись, держался за живот… Он смеялся. Оливия шагнула к нему.

— Не здесь, идиот! — проговорила она, понизив голос. — Он услышит!

Альер все еще разговаривал сам с собой, гремя кастрюлями и сковородками, но они стояли всего в нескольких футах от кухни.

Лайл взглянул на нее, сжал губы, но у него вырвался всхлип.

Оливия схватила его под руку и потянула к двери. Он пошел за ней, но через несколько шагов снова привалился к стене, зажимая ладонью рот.

— Лайл, — позвала Оливия.

— Ты… — только и проговорил он, зайдясь в очередном приступе смеха.

— Лайл, — повторила она, — ты себе что-нибудь повредишь.

— Ты… — сказал он и опять разразился хохотом.

Оливия могла только стоять, глядя, на него, и удивляться. Когда она приехала, он был таким усталым и мужественным, а сейчас…

Лайл вынул платок и вытер глаза.

— Прости, — сказал он.

— Ты переутомился.

— Да, — подтвердил Лайл. — Возможно.

Он отлепился от стены и снова забился в конвульсиях, не в силах прекратить смех.

Оливия стояла как загипнотизированная и беспомощно улыбалась, в то время как внутри у нее все переворачивалось, как золотые пылинки, которые танцевали вокруг него. Она будто без конца падала куда-то, потому что Лайл смеялся, и в его смехе звучали озорство и радость, и было невозможно не впустить его в свое сердце.

Затем Лайл остановился, снова вытер глаза и сказал:

— Прости… Я не знаю, что… Оливия, ты совершенно удивительная.

Он взял ее за руку. Чтобы повести к двери, подумала она.

Но она оказалась у стены, в углу у двери, и руки Лайла обхватили ее лицо, и она ощутила вкус его смеха, когда его губы коснулись ее губ.

Глава 11

Оливия была великолепна. Он лишь хотел сказать ей об этом. Лайл подумал, что именно это он и делает.

Но его руки поднялись сами собой, и он уже держал в ладонях ее прекрасное лицо, желая сказать: «Я забыл, забыл о тебе такой».

Он забыл, каким чудом она была. Девчонка, которая готова была пойти на все, справиться с чем угодно. Только теперь на месте той девчонки была красивая женщина, и ее красота затмевала ту, прежнюю Оливию.

Лайл смотрел в ее огромные синие глаза, цвет которых он не мог разглядеть в темном коридоре. Но ему и не требовалось это, поскольку цвет ее глаз отпечатался в его памяти — этот пронзительно-синий цвет, изумивший его с первого дня их встречи.

Ее губы, полные и мягкие, слегка приоткрытые от удивления, находились в нескольких дюймах от губ Лайла. Он словно онемел, не в силах сказать что-либо. И вдруг поцеловал.

Он почувствовал, как Оливия напряглась, и подняла руки к его груди.

«Да. Оттолкни меня, так будет лучше. Но нет, еще нет».

Мягкость губ и аромат кожи, близость к нему и тепло тела: он был не готов расстаться с этим. Пока не готов.

Оливия не оттолкнула его. Напряженность растаяла, и она стала нежной и податливой, растворяясь в нем. Вцепившись руками в его плечи, Оливия поцеловала его в ответ, очень быстро, внезапно и пылко. Этот вкус, который он пытался забыть. Словно ешь спелую вишню. В этот сладостный миг мужчина забывает обо всем. Вероятно, именно вишню дала Адаму Ева. Какой еще плод имеет столь греховный вкус?

Лайл тоже позабыл об остальном: о решимости, совести, мудрости. Отбрось их в сторону — и что останется?

Он скучал по ней.

А теперь она — в его объятиях, девчонка, по которой он так соскучился, и женщина, этот хамелеон в человеческом обличье, с которым он так давно знаком. Такая бесстрашная и уверенная в себе минуту назад — и такая теплая и податливая сейчас. Он тоже сдался в плен греховной вишневой сладости, запаху ее кожи и легкому аромату цветочной воды в ее волосах и на платье. Этот запах проникал в его разум, словно опиумный дым.