Дениза Алистер - Маленькая птичка

Когда небо окрасилось в огненный цвет заката, Оливия смогла, наконец, поговорить с матерью-настоятельницей наедине. Они прошли в сад, и мысли обеих вернулись к тому последнему разговору на рассвете в монастыре. Тогда Оливия была расстроена скорыми и неожиданными изменениями в ее жизни, которые, как ей казалось, угрожали спокойствию и безопасности. Она вспомнила чувство обиды и беспомощности, когда ее выставили из монастыря против желания. И все еще не понимала, почему понадобилась такая спешка. Не очень серьезные объяснения Лоуренса ее не слишком удовлетворили.

— Ты выглядишь более спокойной, Оливия, как будто ты в мире с самой собой. Права ли я?

— Теперь да, преподобная матушка. Но это только теперь. С той самой минуты, когда ты сказала мне, что я должна уехать из монастыря, мне не было покоя. Ты помнишь, как я огорчилась?

— Да, дитя мое. А ты помнишь, как я сказала тебе, что есть причины, по которым надо оставить монастырь и возвратиться домой? Что у Господа есть свои планы, и что все будет хорошо?

— Да. Но эти причины существовали на самом деле, или ты просто утешала меня? Ты не удивилась, когда увидела меня здесь с Лоуренсом, и он не удивился, когда сразу после того, как мы встретились в монастыре, он вновь увидел меня в доме моего брата. Как это могло быть?

— Не спеши, детка, — ласково рассмеялась настоятельница. Я тебе все расскажу. Не думаю, что Лоуренс будет против, если ты об этом узнаешь.

Они сели на каменную скамью у стены напротив фонтана, и настоятельница прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями.

— Когда Лоуренс в тот день приехал ко мне, я ему рассказала, какие мы испытываем трудности, как нам не хватает денег. Я сказала, что мне, может быть, придется удалиться от дел, даже закрыть монастырь и отослать девочек домой.

— Все так плохо, преподобная матушка?

— Да, Оливия. Все действительно так плохо, но не только в нашем монастыре. Маленьким монастырям всегда труднее, чем большим. — Она вспомнила о тяжелых последних годах — удаленности от больших поселений, постоянной угрозе набегов воинственных шотландцев, все уменьшающемся числе послушниц, платных гостей, платных учениц… о чуме.

— Так что, милая, — она сжала руку Оливии, — Лоуренс предложил дать работу некоторым девочкам из тех, кто, как Маргарет, живет в Корнуэлле.

— Ты и других девушек сюда пришлешь? — с надеждой спросила Оливия. Все складывалось даже лучше, чем она могла надеяться.

— Я согласилась, что это был бы лучший выход как для нас, так, возможно, и для них самих. Но это не делается сразу. Надо сначала получить разрешение. Поэтому я и приехала сюда, чтобы поговорить с некоторыми из родителей. А главным образом, чтобы повидаться с тобой. Я сказала Лоуренсу, что ему придется подождать несколько месяцев, пока все уладится.

— Но почему я должна была уехать немедленно?

— Погоди, дитя мое, не все сразу. Я рассказала Лоуренсу о моей лучшей вышивальщице по одной вполне определенной причине. И я устроила так, чтобы он увидел тебя… случайно!

— Случайно?

— Ну да, дитя мое. Я наблюдала, как ты бежишь вниз по холму прочь от того места, где Гарри стриг овец. Надо быть совсем несведущей в мирских делах, чтобы не понимать, что означает та или иная реакция мужчины на женщину. — Она помедлила. — И, кроме того, я понимала, что ты не останешься с нами и не станешь монахиней. Напротив.

Она замолчала, прислушиваясь к гудению пчел над цветами лаванды и чабреца, собирающих последние крохи меда перед заходом солнца. Да, Оливия, несомненно, обладает множеством замечательных качеств, но определенно не тех, которые необходимы, чтобы стать монахиней. Она продолжила:

— Я знаю Лоуренса всю жизнь и очень люблю его. И я посчитала, — сказала она, прижав руку к сердцу, — что он и еще одна особа, которую я очень люблю, могут вместе обрести счастье. Мне кажется, я была права!

Оливия даже представить себе не могла, что мать-настоятельница испытывает к ней такие глубокие чувства, и, повинуясь внезапному порыву, наклонилась к хрупкой старой даме и поцеловала ее в щеку. Настоятельница ласково улыбнулась и продолжала:

— Ну и, конечно, он немедленно среагировал так, как и я ожидала. Для него рисковать и отвечать на брошенный ему вызов все равно, что дышать. Он стал настаивать на том, что не может ждать несколько месяцев. Он хотел получить тебя сразу, Оливия. Теперь ты понимаешь, почему я должна была немедленно отправить тебя домой.

Значит, он сказал ей правду, кроме того, о чем не знал и сам, — что руку судьбы умело направил любящий их человек.

— Так случилось, что Бригхельмская усадьба принадлежит нашей семье, и он собирался навестить твоего брата, чтобы помочь ему. Он знал, что дела у Генриха идут плохо…

— Это ведь ты рассказала ему о том, что Генрих не платит за меня?..

— Да, Оливия. Думаю, что я упомянула этот факт. — Уголки ее губ слегка дрогнули. — Лоуренс тебя совсем замучил?

Последние лучи дневного света освещали фонтан, сверкая в каплях воды, падавшей с тихим плеском в небольшой бассейн. Все, о чем они говорили, сейчас было уже далеко, но не настолько, чтобы не вызывать воспоминаний. От этого места веяло безопасностью и спокойствием; ее окружали люди, которых она любила. Ее былые переживания приобрели слегка комический оттенок, словно часто рассказываемая страшная сказка с хорошим концом, которую было уже совсем не страшно слушать, зная, чем все кончится.

— Да, матушка. Совсем. Но я ему отплатила тем же!

И они обе засмеялись, как женщины, хорошо понимающие друг друга.

— Лоуренс?

— Да, миледи? — Он лежал на широкой постели, наблюдая, как она расплетает на ночь свои волосы цвета меди.

— Я сделала кое-что, чего обещала никогда не делать.

— Опять, любовь моя?

Она повернулась, сидя на табурете, и кинула в него мягкой туфлей, которую он, смеясь, поймал одной рукой.

— Я не скажу тебе…

— Скажи мне, маленькая птичка! Это что-то серьезное?

Взяв со стола пяльцы, прикрытые клубком ниток, она поднесла их к кровати и положила перед ним. На темно-зеленой ткани красовалась искусно вышитая шелком ветреница — лесной анемон. Казалось, что она только что сорвана и брошена на ткань. Лоуренс не мог отвести от нее глаз.

— Это тебе напоминание о том, что я сделала и чего никогда больше не буду делать. Я нашью это на грудь твоей зеленой туники. Я пообещала, что никогда не буду вышивать тебе одежду. Пообещала самой себе, но ты, наверное, меня услышал. Все материалы и пяльцы куплены в магазине Арчибальда накануне нашей свадьбы. Кто мог знать, что у тебя все это есть. Я не могла устоять, чтобы не купить это, когда Элизабет проболталась про мастерскую.