Вера Армстронг - Гранит и бархат

На секунду Селина потеряла дар речи от возмущения. Они свернули в коридор, ведущий в ту часть дома, где находилась ее комната, затем он остановился и, нагнувшись, снял с нее туфли. На секунду что-то в его движениях и позе заставило ее подумать: сейчас он погладит ее по лодыжкам, проведет рукой по обтянутым в шелк икрам, бедрам. Она почувствовала, как у нее закружилась голова, от сладостного предчувствия ее охватила дрожь, во рту пересохло.

Однако он спокойно выпрямился, держа ее туфли в одной руке, а другой продолжал тянуть ее вперед со словами:

— Может быть, теперь дело пойдет быстрее.

От испытанного разочарования ей стало не по себе. Но ведь она не хотела, чтобы он дотрагивался до нее, абсолютно не хотела. У них нет будущего, никогда его не было и не будет. И хотя его бесцеремонное замечание относительно ее туалета больно задело ее, она решила ничего не говорить.

— Что же тогда тебе интересно? — все же спросила она холодно, не желая спускать ему его оскорбительного замечания.

Отворив дверь ее комнаты, он подтолкнул ее внутрь.

— Давай-ка договоримся. Нужно найти подходящий предлог, чтобы прекратить наши отношения, и держаться его до конца. К сожалению… — он прошел за ней в комнату. — Мартин придерживается мнения, что мы помиримся, это лишь вопрос времени. Иногда он может быть ужасно упрямым. Именно поэтому он никому и не говорил, кроме Ванессы, и то под страшным секретом, о том, что свадьбы не будет. Нам надо придумать, что сказать, чтобы убедить его, что это действительно так. Но я не думаю, что настоящая причина приведет его в восторг, а ты как считаешь?

Он ходил взад и вперед по комнате, затем повернулся к ней, насупив брови, и скомандовал:

— Ради бога, закрой дверь. Можешь не волноваться, я тебя не трону. Хотя упаковка и великолепна, но то, что под ней, меня не интересует.

— Тебе повезло! — бросила Селина, ненавидя его за это оскорбление. — Потому что тебе все равно ничего не получить! Во всяком случае, когда Ванесса увидит тебя рядом с этой размалеванной красоткой, она тебя вышвырнет из дома. Интересно, как тебе удалось пройти? Переоделся официантом? Или мальчиком-подавальщиком?

Селина не думала, что может быть такой ехидной. И если она не может позволить себе полюбить его всем сердцем, то уж ненавидеть его она научится! Но если не считать выводящего ее из себя блеска в его зеленых глазах, он, казалось, совершенно не обратил внимания на ее оскорбления.

— Ванесса знает, что я здесь. Она прислала мне приглашение. Мартин, по всей вероятности, рассказал ей все — про Элен, про то, какой она была на самом деле, про то, как в течение многих лет общался со мною. Слава богу, теперь между ними нет тайн, и Ванесса признала, что была не права, пытаясь разлучить Мартина со мной. У супругов не должно быть секретов друг от друга. Так что, поскольку я теперь вхож в семейный круг Ванессы, — сообщил он ей бесстрастным тоном, — мы должны действовать сообща. Нельзя допустить, чтобы при каждой встрече мы норовили вцепиться друг другу в горло.

— Я не желаю никаких встреч, — мрачно ответила она, шлепая в чулках к креслу, стоящему у окна. Селина была рада, что Ванесса и Мартин все уладили между собой, и что у тетки хватило благородства признать свои ошибки, и на Адама больше не будут смотреть, как на изгоя. Он этого не заслуживал. Но она не могла смириться с мыслью о том, что ей придется видеться с Адамом во время всевозможных семейных торжеств, которые так любит устраивать Ванесса.

Ну и что теперь?

Сев на край кресла, она машинально пощипывала золотую ткань своей юбки, слыша, как он продолжает говорить:

— Чего ты стыдишься — того, что сделала, или того, что сказала? Знаешь, — он закрыл дверь и подошел к ней, — я не думаю, что ты та хищная распутница, которую изображаешь. Мне было бы слишком больно и обидно, слишком противно думать об этом. Но когда ты была со мной… ну… понимаешь… — он угрожающе навис над ней. — Я не буду вдаваться в подробности, однако, если ты и не была девственницей, то уж по крайней мере очень долго не спала ни с одним мужчиной.

Она судорожно вздохнула, жалея, что ее физическая слабость не позволяет ей вышвырнуть его из комнаты. И когда она отказалась что-либо отвечать, он сердито продолжал:

— Ты заставила меня поверить, что ты из тех девиц, которые могут переспать с любым, кто их заинтересует, а затем уходят, чтобы поискать кого-нибудь еще. Когда я немного успокоился и все обдумал, то понял, что ты намеренно хотела сделать мне как можно больнее. Я не понимаю, почему. Я даже не хочу этого знать. Но для того, чтобы разорвать наши отношения, тебе не надо было прибегать ко лжи. Любая правда меня удовлетворила бы. А теперь… — он схватил стул, стоявший у туалетного столика, поставил его перед ней и сел на него так, чтобы отчетливо видеть ее глаза, — мы должны прийти к решению и придумать приемлемую причину для разрыва нашей помолвки.

Гнев, боль и унижение составили слишком отвратительный коктейль эмоций, и Селина не собиралась его пробовать. Пусть он сочиняет любую историю, она на все согласится, однако он не имеет права называть ее лгуньей и хищной распутницей. И она не собиралась безучастно сидеть, как побитая собака, и выслушивать его оскорбления».

Чувство возмущения заставило ее вскочить с кресла, отбросить со лба волосы и отвести его руки, готовые толкнуть ее обратно в кресло.

— Не очень-то воображай! — закричала она. Глаза ее сузились до золотистых щелок. Все ее сожаления, боль от того, что она потеряла его, все вылилось в эту яростную вспышку, заставившую ее забыть о самообладании… — И ты говоришь о лжи, которую я якобы придумала, чтобы порвать с тобой — мой бог! Это ты начал с наглой, бессовестной лжи. Разве не так!? — Она вскочила и стала ходить по комнате, не заметив, как разошелся шов на ее узкой золотой юбке, давая ей большую свободу движения, как сузились его умные зеленые глаза, и в них мелькнули огоньки понимания.

— Значит, ты был прав, когда лгал и шантажировал меня тем, что разоришь Мартина, если я откажусь выйти за тебя замуж? Почему именно я?.. Ведь ты ни разу в жизни не видел меня до этого. «Выйди за меня замуж, или я устрою вселенскую катастрофу» и все такое прочее в этом духе! И все это была ложь — все, до последнего слова!

Упершись руками в бедра, она резко повернулась и посмотрела на него. Он пересел на ее кресло. Ну и пусть! Он и так уже забрал все в ее жизни. Он откинулся назад, чуть склонив голову набок, закинув ногу за ногу. Как будто смотрит спектакль, подумала она со снова вспыхнувшей яростью.

— Так что нечего разыгрывать здесь святого… — Она резко приблизила свое лицо к нему, в ее глазах бушевал гнев. — Я лгала для собственной зашиты. Ты лгал, потому что тебе доставляло удовольствие запугивать меня. А я, как дура, влюбилась в тебя без памяти! Единственные твои слова правды, это то, что ты не способен любить, не хочешь никого любить, что ты считаешь, что любовь — это иллюзия!