Будешь моей мамой? - Оливия Лейк

так поздно. Знаю, операция. Сабиночка плачет, не могу успокоить ее. Уже час закатывается, тебя зовет.

— Я понял, Роза Эммануиловна, буду через полчаса максимум, — подхватив Регину за ягодицы, снял с себя и поднялся. Сбросил операционную форму, оставаясь в одном белье, и быстро переоделся в свою повседневную одежду. Наверное, снова кошмар. В последнее время они участились.

— Что случилось? — Регина поднялась, поправляя рубаху и обеспокоенно разглядывая мое лицо.

— Дочь, — коротко ответил. Регина была в курсе моих проблем, не в подробностях, но общая картина известна.

— Я поспрашиваю насчет хорошей няни. Есть у меня знакомые, найдем, не беспокойся.

Даже собеседование проведу, прежде чем к тебе направить.

Я уже переоделся и готов был выдвигаться. Надеюсь, дорога не займет больше получаса.

— Спасибо, — коротко улыбнулся и вышел. Слышал, что Регина вздохнула: вероятно, ждала какой-то нежности, ласки, поцелуя на прощание, но это не про нас. Я не нуждался, а ее не собирался обманывать, вроде как между нами больше, чем просто секс. Не больше. Только он. Я не хотел сближаться и не хотел, чтобы она потом была в обиде.

Моя машина одиноко стояла на парковке, было еще несколько, но они настолько хаотично разбросаны, что появлялась иллюзия полного одиночества. В каком-то смысле так и было. У меня была своя маленькая семья, но полным я себя не ощущал. Когда-то что-то такое показалось, но забылось, прошло, временем стерлось. Оно если не лечит, то убирает запахи, штрихи, смазывает чувства до чего-то прозрачного, призрачного, почти неправды.

Или калечит. Такое тоже бывало.

Я крепко сжимал руль и думал о дочери. Моя маленькая красивая девочка. Ей было пять, и уже два года как она росла без мамы. И не говорила. Совсем. Нет, это не проблемы с развитием: Сабина в два года так болтала, не выключить! Не было у нее кнопки!

Но все изменилось. Она потеряла мать. Мадина не просто ушла ко Всевышнему, она сама это сделала, ускорила процесс, не стерпела ужасающей боли. Наша дочь это видела. Наблюдала конец. Я тоже, но не в реальном времени. До сих пор корил себя, что уехал на работу, оставил жену и дочь, не одних, но все же. Чувствовал, что Мадина подошла к краю, но в больнице я был слишком нужен. Полагал, что время у нее еще было. Ошибся.

По периметру двора были установлены камеры, и я их посмотрел. Бедная моя девочка… И ее мама тоже…

Мадина болела. Сильно. Я знал это, когда давал слово этой молоденькая девушке жениться на ней. Ей и Аллаху. Мы не знали, сколько ей отмерено, но я пообещал, что она не будет одна, что она проживет полноценную жизнь: максимально нормальную, с мужем и, возможно, детьми. Но это было под большим вопросом. Мы ждали только ее совершеннолетия.

Когда я давал это обещание, то был не просто свободен: я не верил в любовь как таковую, только в химию и физику между людьми. К Мадине относился с большой дружбой и… что уж там, жалостью. Мне ничего не стоила просьба ее отца и мольбы тети Анаид. Я хотел осчастливить девочку, светлую и добрую, которая могла в любой момент уйти. Я дал Слово. Я не знал, тогда не знал, насколько оно станет мне поперек горло ровно через год с небольшим. Кровью харкал и сбивал кулаки, но ничего нельзя было изменить. Ничего!

Я встретил Сашу. Олененка. Прекрасную молодую девушку с густой гривой пшеничных волос и огромными голубыми глазами. Как красивая длинноногая кобылка, что паслись в Кавказских горах. Я давно уже москвич, но не забывал, где моя малая родина.

Меня как обухом по голове: нужда, страсть, влюбленность. Как меня ломало. Как сложно было отпустить малышку. До нее у меня было много партнерш, а она стала по-настоящему моей: не прихотью, не телом, а женщиной, которая необходима. Хотелось любить сильно, сжимать в объятиях ночью, целовать руки днем, делать счастливой, заботиться и видеть мягкую улыбку на нежном лице. Я сдерживал эти порывы, потому что знал — жениться на ней не смогу. Но… Надеялся, что станет моей отдушиной, сердцем и женой, не официальной, но по любви. Готов был даже пойти на фактическую измену законной супруге: это не предательство любви, но все равно обман доверия и счастье на чужом горе. Я не поддерживал низости, но собирался стать подлецом. Мерзавцем для обеих по факту, но счастливым. Да, эгоизм, но я и не планировал подушку в раю получить.

Но Саша ушла. Маленький Олененок оказался слишком гордым и сильным. Смелее и благороднее, чем я.

Я давно не вспоминал ее. Так много воды утекло, столько случилось: взлеты и падения, рождения и потери, мы все изменились. Надеюсь, Саша счастлива и не держит на меня зла. Да что там, вряд ли вспоминает. Я причинил ей огромную боль, но прошлое давно в прошлом для нас всех. Мне тоже было тяжело, но я мужчина, и должен держать слово. Я не преследовал, не загонял, не охотится на своего длинноногого Олененка. Потому что тогда был бы не охотником, а горным козлом. Женщину легко сломать, особенно любящую, а я не хотел, чтобы моя Саша стала душевным инвалидом.

Пусть она будет счастлива, а я… Мы ведь с Мадиной неплохо жили в Нью-Йорке. Я знал, что не смогу полюбить ее, но мужем был во всех смыслах: не сразу, но… хм… получилось.

Если бы Саша не ушла, то, возможно, мой брак остался больше на словах, чтобы через год вернуться к ней без налета физической измены. Но Олененок убежала, а я остался в Штатах намного дольше.

Через год Мадина забеременела. Был ли я рад? С одной стороны, хотел ребенка, жена тоже радовалась искренне. Но выносить и родить с аутоиммунным заболеванием — огромный риск, почти всегда неоправданный. Мадина умоляла меня, на коленях стояла, и я сдался. Она знала, что ее время не бесконечно, и хотела хотя бы попытаться оставить след.

Мы смогли: контроль врачей, практически всю беременность жена лежала на сохранении — Сабина родилась. Это было сложно, но для обеих наших семей — огромная радость. Только болезнь начала прогрессировать: Мадина продержалась еще три года, потом боли стали невыносимыми, ничего не помогало. Жена хотела умереть рядом с нами, а не в хосписе.

Меня не было дома, медсестра отвлеклась, а няня не уследила. Мадина утонула в бассейне — это официальная версия. Но я знал, что это не роковая случайность, а самое трагичное, что это видела наша дочь.