Игра на Хэллоуин - Мария Зайцева

какой он есть. А я не приму.

Просто…

Просто ночь, хэллоуинская, темная.

Просто на мне маска ведьмы.

А он — инквизитор.

И это игра.

Опять.

Он не играет, я вижу по взгляду.

А вот я… Поиграю.

В прошлый раз моя игра дорого мне обошлась. Но я же умная девочка, я умею проводить работу над ошибками…

И в этот раз все будет по-другому.

Я все еще раздумываю над этим, когда терпение у моего инквизитора иссякает.

Он неожиданно становится ближе, на талию опять ложатся тяжеленные ладони, и я, взвизгнув, оказываюсь прижата к каменному телу!

Он подсаживает меня себе на талию! Словно ребенка!

Машинально обхватываю его бедра ногами, радуясь, что юбка широкая, позволяет это, в шоке смотрю в его внезапно невероятно близкие глаза, задыхаюсь от пряного, острого аромата тела.

— Непослушная сахир… — гортанный голос, грубые интонации, жесткий перехват под ягодицы.

И мир умирает в моих глазах.

Нет ничего и никого: ни этого вечера, ни медленной, тягучей, жутковатой музыки, ни любопытных взглядов со стороны. Ничего, кроме него.

Я скучала по этой властности, по этой грубости, бескомпромиссной уверенности в том, что ему позволено все.

Я — дура.

В отдельном кабинете тоже полумрак и тоже музыка. Но медленней и тише.

А еще никого, кроме нас.

Откуда он знает, что здесь есть такие комнаты? Он тут был? С кем-то другим?

Ревность, ненужная, неправильная, но жуткая и острая, бьет по горлу, и я не в силах вздохнуть.

— Отпусти! — задушенно, на остатках дыхания хриплю я, и с размаха бью обеими ладонями в твердую грудь.

Тут же шиплю от боли, отбивая ко всем чертям мягкие ткани, а инквизитор слушается. Чуть размыкает ладони, позволяя соскользуть по своему телу вниз.

Делаю это и торопливо отступаю в сторону.

Независимо задираю подбородок, сжимаю губы.

— Что ты здесь забыл?

— Тебя, — пожимает он плечами, а затем тянет ладонь к моим волосам, — рыжая… Красиво…

Уворачиваюсь, делаю еще шаг назад.

Упираюсь лодыжками в низкий диван. Здесь очень мало места, и все его занимает он.

— Тогда зря приехал.

— Нет, — медленно ведет он подбородком, — не зря… Со мной поедешь.

Это не вопрос, естественно.

— Нет!

Мой ответ вызывает только насмешливо поднятую бровь.

— Хочешь тут остаться?

— Хочу, чтоб ты ушел.

— Нет, я устал смотреть со стороны…

— И давно… смотришь?

— А ты как думаешь?

— Погоди… — меня внезапно осеняет, — у нас недавно сменился владелец контрольного пакета акций…

Ленивая снисходительная усмешка подтверждает мои опасения. И неожиданно попершая в гору карьера становится абсолютно понятной… Это не за мои заслуги мне новый проект дали и оклад повысили. Верней, не за те заслуги!

Он беспардонно влез в мою жизнь, опять, опять влез!

Ярость выжигает предательскую слабость перед ним, вот уж воистину инквизиторский костер! Очищающий!

И я сжимаю кулаки, смотрю в его темные глаза уверенно и жестко:

— Отлично! Рада, что узнала это до того, как приступила к работе по проекту. Завтра же уволюсь.

Он не отвечает, смотрит просто, и столько уверенности в его взгляде, что ярость моя становится еще огненней, еще чище!

— Отстань от меня! Нас никогда ничего не будет связывать.

— Нас все связывает, — возражает он, — и ты все равно будешь со мной. Рано или поздно.

— Нет!

— Да. Что тебе нужно? Скажи? Все будет.

Ах ты… Падишах восточный!

— Разведись с женой.

Шах и мат.

— Ты же знаешь, что не разведусь, — абсолютно спокойно отвечает он.

И я задираю подбородок, стараясь не замечать, насколько он близко. Чересчур.

И злится. Я поставила невыполнимое условие. Но я имею право на него.

— Тогда уходи, — я, так же, как он, веду подбородком в сторону двери, но он только усмехается. И оказывается еще ближе.

— Ты же знаешь, что не уйду… — голос ниже, по сердцу царапает… Больно, черт!

— Ты же знаешь, что ничего не получишь… — смотрю, не могу оторваться. Темный, тяжелый, горячий. Не устоять мне. И эти слова — всего лишь последняя неудачная попытка удержаться.

Это понимаю я. И он тоже понимает.

А потому усмехается и шепчет, уже в губы мне:

— Получу…

А в следующее мгновение меня сносит бешеным, безумным, таким ожидаемым, таким правильным ураганом!

Я не сопротивляюсь, разом утратив все силы, моральные и физические, только руки бессильно скользят по широченным плечам, сжимают темный плащ с инквизиторскими знаками.

Адиль наклоняется, обволакивает собой, плащом, руками…

Сама тьма целует меня!

Сама тьма сжигает в порочном, безумном пламени!

И я горю.

С наслаждением и освобождением.

С ним я перестаю контролировать все вокруг, и себя тоже.

Это пугает, это заставляет бежать в ужасе, потому что нельзя так жить, полностью отдав контроль над собой другому!

Но это так сладко, боже мой! Это так мучительно приятно!

И я так по этому скучала!

И теперь не могу остановить его, не могу противостоять!

Адиль рычит сдавленно, стаскивая с меня полупрозрачный гипюровый топ, задирая пышную юбочку, проводя грубыми пальцами по голой коже бедер:

— Что это? Что? Бесстыдница… В таком виде… В этот ятаскай… Убью…

Я не понимаю и половины слов, которые он хрипит, целуя мои скулы, шею, грудь в разодранном топе, действуя безжалостно и жестоко.

В голове вспышки фейреверков от каждого прикосновения, и в этот раз даже острее, чем в первый, когда я была так же безумна, обескуражена в первую очередь своей реакцией на него!

Сейчас все на грани, потому что я уже знаю, каким он может быть, как он может унести из этого мира в потусторонний, где нет ничего и никого, кроме него, моего инквизитора. И его костра, на котором я буду с радостью и болью гореть.

Под спиной обжигает гладкостью и прохладой кожаный диван, Адиль нависает, плащ его закрывает нас коконом от всего, даже от этого маленького пространства вип-комнаты. Дарит уединение и мрак.

— Сахир… Моя фатати… — голос