Поздняк на Новый год - Наталия Романова

похожей на цербера за стеклянным окошком, у меня не находилось.

За это время ко мне трижды подбегали молоденькие юноши и девушки в белых халатах, висящих на них мешками, озабоченно совали какие-то бумаги в руки, которые я должна была подписать, интересовались, сделана ли у меня прививка от гриппа и прочих напастей.

Зачем-то отправили делать кардиограмму, к слову, на второй этаж, куда мне пришлось подниматься по лестнице, волоча несчастную больную ногу, сделали рентген лёгких, там, кстати, выяснилось, что с ними, рёбрами, у меня всё отлично. Не пострадали, не сломались и не порвались.

Всё это время подвозили и подвозили несчастных, некоторых на каталках, кого-то вовсе без сознания – этих забирали быстро, одну женщину сразу завезли в реанимационную палату, которая, как, оказалось, находилась тут же, в приёмном покое. Следом туда же пронеслась бригада врачей.

Мы же, кое как плетущиеся на своих двоих, не потерявшие сознание и силу духа – а уж поверьте, сила духа в приёмном покое центральной городской больницы нужна похлеще, чем у воина-викинга, – продолжали ждать приёма врача.

Наконец-то меня позвали, кое-как я доплелась по лестнице на второй этаж, оттуда поднялась на лифте в сопровождении грузной санитарки, которая прижимала к своей необъятной груди мою историю болезни.

– Не знаю я, почему лифт только со второго этажа, – ответила она. – Ты вон своими ногами идёшь, а лежачих через улицу и центральный холл возим.

– Ясно, – кивнула я.

Вопроса я не задавала, но раз ответили, спасибо.

На нужном этаже нас встретил длинный коридор и… очередь из таких же, как я, бедолаг, а ещё –брезжущий рассвет в торцевом окне коридора. Романтика.

– Вызовут, – всё, чем прокомментировала санитарка ситуацию.

Ткнула толстым пальцев в кушетку, указывая, где мне сесть, и скрылась в кабинете рядом с тем самым окном с рассветом.

– Изюмина! Изю-у-у-у-ми-на! – слышала я сквозь сон. – Девушка, вы Изюмина? – спросил меня парень, ткнув в рёбра пальцем.

– А? Что? Да! – подорвалась я с места, как пионер-энтузиаст.

– Зовут, – он показал на дверь кабинета.

И я поплелась в кабинет, всё так же волоча ногу. Там меня встретила медицинская сестра в совершенно растрёпанном виде. Если бы несчастной мыли полы, потом выжали, стряхнули, снова мыли, и так раз пятнадцать, она бы выглядела более презентабельно, честное слово. Забранные вверх волосы – видимо, когда-то это был хвост, – торчали во все стороны, глаза красные, через щёку проходила полоса от авторучки. На подоконнике, рядом с письменным столом, стояли штук пять недопитых, тысячу лет остывших, чашек кофе.

– Садитесь, – указала она на кушетку. – Кровь? – спросила она, когда я стянула с себя пуховик и осталась в белом свитере и светлых лосинах.

– Вино, – ответила я.

– Угу, – всё, что ответила медсестра, в отличие от фельдшера скорой помощи никак не выражая своего отношения к моему алкоголизму.

Вообще, мне кажется, если бы я ответила, что это слизь космического таракана, она бы ответила точно так же: «угу».

– Поздняк, – вдруг произнесла медсестра, смотря сначала на меня, а потом на дверь в соседний кабинет. – Поздняк!

Поздняк? Почему? У меня же даже рёбра не сломаны и лёгкие целы, как и позвоночник. Нога болит, да, и голова, но для полноценного поздняка маловато!

Глава 4

– На что жалуемся? – спросил появившейся доктор, едва кинув на меня взгляд.

Я тоже не очень-то разглядывала подошедшего. Обратила внимание, что достаточно высокий и молодой. Не такой молодой, как студенты-практиканты в приёмном покое, без устали стыдящие меня за отсутствие прививок, постарше, но точно не убелённый сединами старец.

– Нога, – показала я на ботинок. – И голова, а ещё… попа.

– Показывайте, – через несколько секунд тишины произнёс доктор, видимо, ему надоело ждать, когда я соображу снять обувь.

С трудом стащила ботинок, запищала от боли, врач тяжело вздохнул, взял несчастную конечность в руку, стащил носок с изображением губки Боба, те самые, которые не любил Родион. Он вообще терпеть не мог «весёленьких» носков, трусов, пижам. Я же порой покупала контрабандой и носила в своё удовольствие.

– Растяжение, – резюмировал врач, покрутив мою несчастную ногу. – Если бы сразу ботинок сняли, отёк был бы меньше.

Врач внимательно посмотрел на меня, прищурился, оглядывая с головы до ноги, которую продолжал держать в руке. Я в свою очередь тоже смотрела на врача, убеждая себя, что не сплю, не умерла и не попала в рай или порнофильм – ведь только там могут водиться такие горячие красавцы.

Светлые волосы были подстрижены под тот самый, как там Марина сказала, андеркат, и на затылке собраны в крошечный хвост резинкой, видимо, чтобы не мешались. Правильные черты лица, академические я бы сказала, прямо как с бордов сериалов про скандинавских или греческих красавцев с рейтингом восемнадцать плюс и соответствующими сценами.

Из-под V-образного выреза хирургического костюма были видны светлые волосы и серебряная цепочка с кулоном – этническим изображением, смысл которого я не слишком поняла, что-то кельтское или древнеславянское.

Обращали на себя внимание и руки, начиная от пальцев, которые продолжали держать мой несчастный голеностоп в руках, заканчивая объёмным бицепсом в обхвате короткого рукава.

Больше рассмотреть не удалось, кроме, пожалуй, ширины плеч – прямо богатырского, несмотря на то, что рассматриваемый объект не выглядел объевшимся стероидом качком, и роста – последнее, когда он встал и пошёл к письменному столу. Длину ног и упругие ягодицы, к слову, я тоже успела оценить.

Всё это, начиная с серых глаз в обрамлении нереально густых ресниц, заканчивая фигурой, могло принадлежать кому угодно, но не врачу обыкновенной, я бы сказала, заштатной городской больницы, будь она сто раз центральная.

В итоге злоключений, которые начались с новости, что друзья мне, в общем-то, не друзья, как я считала до вчерашнего дня, завершились же галлюцинациями в кабинете травматолога с внешностью один в один, как в моей лжи Марине, я оказалась в больничной палате номер семь.

Для чего меня госпитализировали, я не слишком поняла. Сотрясение у меня если и было, то незначительное. Ушиб на пятой точке даже не оставил синяка, лишь причинял незначительный дискомфорт. Растяжение же в