Месть. Финальный ход - Лея Вестова

поднялись в зал заседаний. Дима уже сидел за столом ответчика рядом со своим адвокатом Вадимом Павловичем. При моем появлении он бросил на меня взгляд, полный обиды и злости.

– Никогда не думал, что дойдет до этого, – сказал он, когда я проходила мимо.

– А я никогда не думала, что ты будешь использовать пятилетнего ребенка в своих играх, – тихо ответила я не останавливаясь.

Судья – женщина лет сорока пяти с усталым, но внимательным лицом – объявила заседание открытым. Я краем глаза заметила, как она просматривает материалы дела, и попыталась понять по выражению лица, какое впечатление производят наши документы.

– Слушается дело по иску Алексеевой Вероники Александровны к Алексееву Дмитрию Валентиновичу об определении порядка общения с несовершеннолетним ребенком, – объявила судья. – Слово предоставляется представителю истца.

Коршунов поднялся и начал четко излагать нашу позицию:

– Ваша честь, истица обращается в суд не для ограничения прав отца, а для защиты психологического благополучия ребенка. Ответчик, имея право на общение с сыном, систематически использует это время для эмоционального давления на несовершеннолетнего.

Он представил суду документированные факты: записи разговоров Матвея после встреч с отцом, показания свидетелей, характеристики из детского сада, справки от детского психолога.

– Пятилетний ребенок не должен слышать от отца, что «мама злая и не дает папе покупать подарки», – продолжил Коршунов. – Или что «если бы семья была вместе, у него была бы лучшая жизнь». Это не общение, это манипулирование детским сознанием.

Когда слово предоставили мне, я встала, чувствуя, как сжимается горло от волнения:

– Ваша честь, я не препятствую общению сына с отцом. Более того, считаю это важным для его развития. Но я не могу допустить, чтобы ребенок становился заложником наших взрослых конфликтов.

Я рассказала о конкретных случаях, когда Матвей после звонка или встреч с отцом был расстроенным, повторяя услышанные там фразы о «плохой маме» и «разрушенной семье».

– После таких встреч сыну требуется несколько дней, чтобы прийти в норму, – продолжила я. – Он начинает сомневаться в правильности наших с ним отношений. Это причиняет ему страдания.

Судья внимательно слушала, делая пометки. Когда я закончила, она обратилась к стороне ответчика:

– Слово предоставляется представителю ответчика.

Вадим Павлович поднялся с видом человека, которому предстоит защищать заведомо слабую позицию:

– Ваша честь, мой подзащитный – любящий отец, который переживает развод не менее болезненно, чем его сын. Возможно, в разговорах с ребенком он действительно допускал неосторожные высказывания, но исключительно из желания объяснить мальчику сложившуюся ситуацию.

Адвокат пытался представить дело так, будто все мои обвинения – результат «болезненной реакции на развод» и желания «максимально ограничить участие отца в воспитании».

– Дмитрий Валентинович готов признать некоторые ошибки в общении с сыном, – заявил Вадим Павлович. – Но просит суд не лишать его возможности участвовать в жизни ребенка.

Затем слово предоставили самому Диме. Он встал, выпрямился и начал говорить тоном оскорбленного достоинства:

– Ваша честь, я действительно очень люблю своего сына. Развод – тяжелое испытание для всех, особенно для ребенка. Возможно, я говорил что-то не то, но только потому, что сам переживаю и хочу, чтобы Матвей понимал: папа не исчез, папа рядом.

– А как вы объясните фразу о том, что мама «не дает денег на подарки»? – спросила судья, заглядывая в документы.

Дима замялся:

– Я… мне казалось важным объяснить сыну, почему мы больше не можем тратить деньги как раньше. Ведь бракоразводный процесс… все эти юридические расходы…

– То есть вы обсуждали с пятилетним ребенком финансовые аспекты развода? – уточнила судья.

– Нет, конечно… Я просто… – Дима окончательно запутался. – Возможно, выразился неудачно.

Судья изучила представленные документы, задала несколько уточняющих вопросов обеим сторонам и объявила перерыв для принятия решения.

– Как думаете? – спросила я Коршунова в коридоре.

– Отлично выступили. Судья видит, что речь идет именно о защите ребенка, а не о мести бывшему мужу.

– А что насчет основного бракоразводного процесса? Он ведь тоже влияет на ситуацию?

– Основной процесс может тянуться еще несколько месяцев – там вопросы имущества сложнее. Но это решение по опеке создаст прецедент, покажет позицию суда относительно ваших родительских качеств.

Когда заседание возобновилось, судья объявила решение четким, официальным тоном:

– Суд постановляет: установить следующий порядок общения отца с несовершеннолетним Алексеевым Матвеем Дмитриевичем – каждые вторые выходные с субботы 10:00 до воскресенья 18:00, две недели летних каникул по согласованию с матерью; участие в школьных мероприятиях при предварительном уведомлении.

Я почувствовала облегчение – график был разумным и предсказуемым.

– Кроме того, – продолжила судья, и я напряглась, ожидая самого важного, – обязать ответчика воздерживаться от обсуждения с ребенком вопросов, касающихся причин развода, финансового положения семьи, отношений между родителями, а также от любых высказываний, способных сформировать у ребенка негативное отношение к матери.

Это было именно то, ради чего я подавала иск.

– В случае нарушения данных требований, – заключила судья, – общение отца с ребенком может быть ограничено присутствием третьих лиц или временно приостановлено по решению суда.

Выходя из здания суда, я чувствовала, что выиграла важную битву. Теперь любые попытки Димы настроить Матвея против меня могли обернуться для него ограничением общения с сыном.

– Поздравляю с победой, – сказал Коршунов. – Теперь можете быть спокойны за психологическое состояние ребенка.

– А что дальше с основным процессом о разводе?

– Там все идет своим ходом. Следующее заседание через месяц, будем разбираться с разделом имущества. Но сегодняшнее решение определенно играет в вашу пользу – суд увидел, кто из родителей действительно думает о благе ребенка.

Дима догнал нас у выхода:

– Довольна? – спросил он с плохо скрываемой злостью. – Превратила обычный развод в войну.

– Это ты превратил, когда начал использовать сына как оружие против меня, – спокойно ответила я. – Теперь у нас есть четкие правила. Соблюдай их, и никаких проблем не будет.

– Думаешь, этим все закончится? – в его голосе прозвучала угроза.

– Думаю, что со стороны психологического давления на Матвея – да, закончится, – ответила я твердо. – А если попытаешься снова, помни: у судьи уже есть предупреждение на этот счет.

Он развернулся и ушел не попрощавшись. Но я видела по его походке: поражение в суде сильно его задело.

Вечером, рассказывая Матвею о новых правилах, я объясняла максимально просто:

– Солнышко, теперь у нас с папой есть четкий договор о том, когда и как вы будете встречаться. И он больше не будет говорить с тобой о взрослых проблемах.

– А если скажет что-то плохое про тебя?

– Тогда мама пожалуется судье, и он запретит папе так делать.

– А ты не будешь говорить плохо про папу?

– Конечно, не буду. Мы теперь оба обещали судье быть вежливыми.

– Хорошо, – кивнул Матвей с серьезностью