Джейн Гроноу - Греческие каникулы

Обе леди достали булочки с кунжутом, купленные на соседней улице, и принялись жевать их с большим аппетитом, радушно предложив угощение и своему предводителю, и Тони с Лиз.

Однако, похоже было, Джона булочки совершенно не интересовали. Он поедал глазами Лиз и, похоже, если бы смог, проглотил бы ее сейчас всю целиком: вместе с загорелыми плечами и стройными ногами. Англичанин поглядывал на нее тем особенным взглядом, каким смотрит мужчина на понравившуюся женщину. Наверное, он мечтал бы присоединить Лиз к своему «курятнику». Однако Тони отнюдь не обрадовался очередной встрече с долговязым англичанином и постарался поскорее с ним распрощаться. Лиз показалось, что во взгляде обычно добродушного Джона внезапно промелькнули досада и злость.

Ничего себе, подумала она, поёжившись, таким взглядом можно поджечь дом…

Похоже, Тони этот взгляд тоже не понравился.

— Пойдем, дорогая, — тронул он Лиз за плечо, — не будем навязывать дамам и джентльмену свою компанию. К тому же нам пора.

И, держась за руки, они оправились вверх по узкой мощеной улочке, где едва разминулись бы два пешехода.

Ночной клуб «Море огня» зазывно сиял и переливался всеми цветами радуги. Музыка, вырываясь из распахнутых дверей, словно мощный смерч вовлекала расслабленных туристов в самую свою сердцевину и, закружив на месте, не давая никому из них опомниться, затягивала в дверь, словно в воронку, обещая необузданное веселье и безграничную радость танца под прекрасные мелодии.

— Сейчас ты увидишь, как веселятся критские греки, — сказал Тони. — Они предпочитают народную музыку, песни и танцы современной попсе. Потому что никакая электронная музыка так не разжигает в сердце страсть, как древние критские мелодии и напевы.

У входа в заведение всем гостям предлагали крошечную рюмку ракии.

Лиз выпила залпом, и ее словно обожгло изнутри, а тоска и предчувствие разлуки, недавно поселившиеся в сердце, внезапно сменились веселым отчаянием. Завтра будь что будет, а сегодня она повеселится на славу.

Лиз и Тони сели за столик возле самой сцены. Элизабет хотела в малейших деталях видеть все, что там будет происходить. Она с детства любила народные танцы и этническую музыку. Тони предупредил ее: греческая дискотека — это настоящий яркий спектакль, в котором — и музыканты, и танцоры, и слушатели, и зрители — все участвуют в равной мере. Это как бы маленькая жизнь. Только не от рассвета до заката, а, наоборот, от полуночи до утра. Ночь, которая может изменить все. Ночь, которая срывает все маски и расставляет все точки над «i». Ночь, в которой море огня…

К ним подлетел официант в народном костюме. Тони заказал бутылку белого вина, легкую закуску из баклажан с сыром и жареную рыбу. Тем временем на сцену поднялся музыкант со старинным греческим струнным инструментом — бузукой, похожим на средневековую лютню, и заиграл соло. Вначале его исполнение показалось Лиз монотонным, она даже едва не задремала после закуски, ожидая горячее, но одна древняя мелодия сменяла другую, голос инструмента звучал с каждой минутой все ярче, и она оживилась. Наконец музыкант заиграл что-то щемящее. Старинный напев рвал сердце. Похоже, люди за столетия мало изменились, раз их трогают те же мелодии.

— Вспоминай меня, хотя бы иногда, — тихо попросила Лиз. — Мне будет легче жить на свете, если я буду знать, что ты думаешь обо мне. Мне нужна твоя мысленная поддержка хотя бы на расстоянии.

— Дорогая моя! Разве можно забыть самые светлые и яркие минуты жизни? — Тони наклонился к ней, заглянул в глаза и накрыл ладонью ее руку. — Эти несколько дней были так не похожи на мои американские будни, что я вспомню их, мне кажется, и через пятьдесят лет… Но ты ведь уже большая девочка, Лиз, и понимаешь, что праздник не может длиться вечно. Бывают обстоятельства, которые сильнее нас. И чтобы не причинить себе еще большую боль, чтобы не совершить самой страшной ошибки в жизни, мы должны отступиться, принять правила игры.

— Нет, не понимаю, Тони, — отчаянно замотала головой Лиз. Золотистый локон выбился из прически, перечеркнув тонкую стрелочку одной из бровей. — Мне всегда казалось, что в наших силах изменить любые обстоятельства, что они подчиняются нам, а не мы им.

— Так бывает не всегда, — грустно вздохнул Тони. — К сожалению…

— Не хотела тебе говорить, но однажды я смогла изменить свою жизнь, — неожиданно для себя призналась Лиз. — Это было совсем недавно.

И она рассказала Тони про мужа, про долгое и бессмысленное совместное существование, его пьянство и грубость. А потом — про мучительное расставание с ним, про его угрозы и преследования.

— Вот видишь, я решилась на этот шаг, несмотря ни на что. И, хотя он угрожает мне и, похоже, меня действительно пытаются убить — поверь, это вовсе не мои фантазии, — я ни за что не сдамся. Зато теперь я совершенно свободна! — торжествующе сказала Элизабет и с надеждой посмотрела на своего кавалера. Она ждала, что он тоже расскажет ей о себе, но нет…

Тони сидел мрачный и молчаливый и пил вино бокал за бокалом.

Видимо, в отличие от нее он не был свободен…

Лиз отвернулась и стала смотреть на сцену. И то, что там происходило, скоро заставило ее забыть обо всем.

На сцену поднялись два юноши и две девушки в критских национальных костюмах. Музыкант заиграл еще быстрее, еще вдохновеннее, и вся четверка задвигалась в ритме огненной мелодии. Ноги танцоров выделывали сложные па, а их лица — удивительное дело! — оставались при этом совершенно спокойными, даже неподвижными. Словно они сидели на берегу моря и смотрели вдаль. Это было не праздничное сиртаки, а гораздо более простые народные мелодии. В них звучали и многовековая горечь критян от потерь, и гордость за предков, и мужество воинов, и достоинство критских женщин. Лица танцоров по-прежнему были неподвижны и даже суровы. Но от этого огонь, кипевший у них в груди, проступал еще ярче. Их спокойные, как у Тони, лица не могли обмануть Лиз. Ее щеки, опаленные внутренним огнем, тоже запылали. Она заметила, что тихонько выстукивает ритм ногой, растворяясь в древнем напеве. С каждой минутой усидеть на месте было все трудней.

Но музыкальный вечер только начинался.

Зрители принялись все вместе — вначале потихоньку, а потом все громче и громче — выстукивать ладонями сложный ритм танца. Стройный и красивый юноша-грек, видимо руководитель этого маленького семейного ансамбля, незаметно подавал партнерам команды, и танцоры с каждым витком мелодии исполняли все более трудные па. Сам солист выделывал уже такие коленца, что остальные артисты за ним явно не поспевали. Он подпрыгивал, словно зависая над сценой, завершал в воздухе круг, приземлялся то на колено, то на носок стройной, обутой в высокий обтягивающий сапог ноги, подхватывал одной рукой невесомую партнершу, подавая другой рукой знак остальным танцорам.