Таинство первой ночи - Ксения Хиж
Она вышла из дома, не сказав никому куда. Мать не спросила.
Воздух был прохладным, пахло дождём. Она шла по знакомой дороге к ДК, и с каждым шагом груз с плеч будто понемногу спадал. Она была вне его досягаемости. Всего на несколько часов, но это было всё.
Глеб ждал её на ступенях, прислонившись к колонне.
Увидев её, он выпрямился.
На нём были джинсы и тёмная куртка, без намёка на столичный лоск.
Он выглядел усталым, но его глаза, когда он её увидел, вспыхнули огнём восхищения, вины, интереса.
- Привет, - сказал он, и его голос прозвучал тихо, без привычной бархатной театральности.
- Привет, - ответила Лили, останавливаясь в паре шагов от него. Между ними повисла пауза, наполненная всем, что произошло с последней их встречи: болью, поцелуем в темноте, смертью, правдой.
- Пойдём? - он кивнул в сторону двери. - Я смонтировал черновой вариант. Очень короткий. Хочу, чтобы ты посмотрела первой.
Она кивнула и последовала за ним внутрь пустого, пахнущего пылью зала. Он привёл её в маленькую комнатушку, где стоял ноутбук и два стула. На экране была пауза на кадре: размытое, дождливое окно заброшенного дома.
- Садись, - сказал Глеб. - Это не итоговое кино. Это эскиз. Моё видение. Нашей... этой истории.
Он нажал кнопку, и экран ожил.
И Лилиана увидела свой мир его его глазами.
Были кадры рынка, но не убогие, а полные странной, угасшей жизни.
Были лица старух, но в них читалась не злоба, а покорность судьбе.
Были болота, снятые так, что они казались не гиблым местом, а древним, молчаливым храмом.
И были девушки. Их не было в кадре, но их присутствие чувствовалось в каждом кадре: в качающихся на ветру качелях, в забытой на заборе кофте, в отражении неба в луже на асфальте.
А потом появилась она.
Со спины, в профиль, силуэтом у окна того самого дома.
Её лицо было в тени, но в позе, в наклоне головы читалось всё: тоска, ожидание, решимость. Он поймал её суть.
Фильм длился двадцать пять минут.
Когда экран погас, в комнате повисла тишина.
Лили не могла говорить.
Она сидела, сжимая подлокотники стула, и чувствовала, как по её щекам текут слёзы.
- Ну что? - тихо спросил Глеб. Он сидел рядом, не глядя на неё, уставившись в тёмный экран.
- Это... красиво, - прошептала она. - И очень страшно. Потому что это правда, но не вся правда.
- Вся правда никому не нужна, - сказал он. - Она убивает. Искусство должно... показывать суть. Не разрез, а шрам.
Он повернулся к ней. Его лицо было близко.
- Ты мой шрам, Лили. И моя муза. Я не могу это вырезать.
- Ну что ты такое говоришь?
- Говорю, как есть. И я хочу сказать тебе, что этот фильм выйдет по телевиденью, как мой первый документальный о жизни маленьких поселений. Будет еще озвучка, эту историю я планирую заявить в массы.
- Как? – она выдохнула. – Меня увидят по телевизору?
- Да. Везде. Я планирую снять цикл документальных короткометражек. Этот первый.
- Но я не хочу так.
- Лили! Это не обсуждается. – Сказал мягко, но твёрдо, подошел к ней вплотную, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал её.
Лили не сопротивлялась.
Она позволила этому случиться. Потому что в этом поцелуе, в этой тёмной комнате, перед этим экраном, показывавшим её душу, она на мгновение переставала быть дочерью убийцы, сестрой пропавшей и мёртвой, заложницей болот.
Она становилась просто девушкой, которую поцеловал талантливый, красивый мужчина. И в этой простой, горькой несправедливости был свой, извращённый покой.
Когда они разомкнулись, она увидела, что и у него на глазах блестят слёзы.
- Останься со мной сегодня, - прошептал он, касаясь её щеки. – Просто побудь. Пожалуйста.
И Лилиана, глядя в его полные боли и желания глаза, поняла, что у неё нет сил отказать. Не потому, что она хотела его, а потому что он был единственным порталом из её ада в хоть какой-то другой мир. И ей нужен был этот побег. Хотя бы на одну ночь.
Она молча кивнула.
36
Он привёз её в гостевой дом на окраине, в небольшую комнату с двумя односпальными кроватями, рабочим столом, заваленным бумагами и жесткими дисками, и слабым светом торшера.
Дверь закрылась, и они остались вдвоём в звенящей тишине.
Лилиана стояла посреди комнаты, не зная, что делать со своими руками.
Весь её настрой, вся стальная решимость, с которой она шла сюда, испарились, оставив лишь голую, дрожащую уязвимость.
Он снял куртку, повесил её на спинку стула, повернулся к ней.
- Не бойся, - тихо сказал он. - Ничего не будет, если ты не захочешь. Мы можем просто посидеть. Поговорить.
Но она не хотела говорить.
Слова кончились.
Остались только чувства.
- Я не боюсь, - выдохнула она и сделала шаг к нему.
Потом ещё один.
Остановилась так близко, что чувствовала тепло его тела.
Он начал целовать её. Не спеша, давая ей привыкнуть к каждому прикосновению. Он целовал её глаза, слёзы на ресницах, виски. Потом губы мягко, почти несмело. Его руки скользнули по её плечам, спине, будто пытаясь согреть, успокоить.
Лилиана закрыла глаза и позволила чувствам накрыть себя.
Его ладони были горячими, они гладили её сквозь тонкую ткань футболки, и там, где они проходили, кожа начинала гореть.
Он потянул край вверх, и она послушно подняла руки, позволяя снять её через голову.
На мгновение ей стало зябко и стыдно. В полумраке её тело казалось ей чужим, слишком худым, бледным, с россыпью синеватых синяков на рёбрах и бёдрах от случайных ушибов.
Она инстинктивно повела плечом, будто хотела прикрыться, но он мягко остановил её, положив ладонь на обнажённый живот.
- Не надо, - выдохнул хрипло. - Ты красивая.
Его взгляд скользнул по её груди, по тёмным соскам, затвердевшим от прохлады и напряжения.
Он смотрел на неё с восторгом, с той же печальной нежностью, с какой смотрел на кадры в своём фильме. Как на что-то хрупкое и бесконечно ценное именно из-за своей хрупкости.
Она потянулась к нему сама, расстегнула пуговицы его рубашки, провела ладонями по его груди, чувствуя, как часто и сильно бьётся его сердце под рёбрами.
Ей хотелось касаться его, чувствовать тепло живой плоти, чтобы заглушить тот внутренний
