Джоконда Белли - Воскрешение королевы

Я платила ему тем же. Оба мы горячо любили Филиппа и ожесточенно боролись за его душу, и не было для одного из нас большей радости, чем опала другого. Архиепископ откинул завесу на окне своей кареты, плавным жестом указывая куда-то вдаль. Красивые, нежные, как у женщины, руки клирика словно воплощали одну сторону его натуры. К несчастью, обладая всеми пороками слабого пола, старик был начисто лишен его добродетелей, но Филипп не желал замечать очевидные вещи. Архиепископ с детства был духовником моего мужа, и тот питал к нему почти сыновние чувства.

Беатрис де Бобадилья и мадам де Галлевин едут со мной в одной карете. Наш кортеж движется без остановок с самого утра, и солнце уже клонится к закату. Я кутаюсь в шаль. В Валенсьене нас ждет радушный прием. Прежде мне не доводилось бывать на юге страны. Там я смогу отдохнуть и насладиться любовью подданных. До французской границы остается всего несколько дней пути.

— Лусия, ты только представь, сколько всего повидали Филипп и Хуана за те два месяца, пока длилось их путешествие из Валенсьена в Байонну. Французы приготовили роскошный прием. Чету герцогов повсюду встречали как королей. В каждом городе их принимала высшая знать. Колокола всех монастырей звонили в их честь. Народ толпился на богато украшенных улицах, чтобы посмотреть на принцев, известных своей красотой и пышностью своего двора. Во многих землях Филиппу предоставляли почетное право вершить суд и миловать приговоренных. Днем в его честь устраивали турниры, вечером балы и пиры. Хуана поразила местных жителей своим благородством, изысканными манерами, а главное — безупречной латынью, на которой она произносила приветственные речи. По совету Фонсеки она старалась под благовидными предлогами не являться на пиры в честь французского короля.

— Филипп, конечно, был в восторге.

— В дипломатические уловки Хуаны он не вникал. А она радовалась, что муж доволен и нежен с ней.

Филипп без особых усилий вскружил головы парижанам, в особенности парижанкам.

Однажды я заметила, что муж, смеясь, нашептывает что-то на ушко хорошенькой придворной даме. Я уже собиралась самым решительным образом напомнить ему о приличиях, но Беатрис меня удержала.

Как только не превозносили этот город! Я сгорала от нетерпения, мечтая поскорее увидеть Сену, мосты, Нотр-Дам, но в Париже было холодно, с утра до вечера лил дождь. Несмотря на роскошное убранство наших покоев, изысканные яства и гостеприимство хозяев, мне хотелось поскорее удрать. По утрам Филипп отправлялся на охоту и возвращался весь в грязи, от него разило вином и лошадьми. Ночами муж набрасывался на меня с неистовой страстью, но мне чудилось, что он мечтает о других женщинах. Я уговорила Филиппа отпустить меня вместе с моими придворными в Блуа. Муж остался в Париже. Он должен был нагнать нас по дороге. У меня не осталось ни терпения, ни воли, чтобы спокойно наблюдать за его выходками. Когда я замечала, что Филипп любуется каким-нибудь смазливым личиком, меня передергивало от ярости. Француженки не давали мужу прохода, не скупясь на уловки, чтобы его завлечь. Все вокруг носились с Филиппом точно с малым ребенком, потакая любым его желаниям. Я же была злой ведьмой, не дававшей ему насладиться быстротечной молодостью. «Не будь такой занудой», — поучала меня Беатрис. «Мужчины способны возненавидеть женщин, которые им слишком докучают», — предупреждал епископ Фонсека. И я сбежала из Парижа, чтобы ничего не видеть, чтобы не чувствовать боли, чтобы заглушить тревогу и заполнить пустоту в груди.

Мы дожидались Филиппа у въезда в Блуа. Он появился утром верхом на вороном красавце скакуне. Сначала муж отвесил мне церемонный поклон, едва не обмакнув пышные перья на своей шляпе в дорожную грязь, потом со смехом обнял и прижал к груди. В его объятиях я растаяла, позабыла все обиды, и мы рука об руку двинулись навстречу чудесному безоблачному дню. В тронном зале толпились разодетые придворные. Король Людовик, восседавший на троне в белой мантии, расшитой золотыми лилиями, ответил на приветствие камергера Филиппа, возвестившего: «Voila, sire, Mousieur le Archiduc», воскликнув: «Voila un beau prince». Мой супруг поклонился королевской чете трижды, а я только один раз. Король подошел к нам, протянул мне руку и торжественно поцеловал в лоб. Чуть позже, заявив, что мне, вероятно, наскучили мужские разговоры, он велел проводить меня в покои королевы.

Мы с фрейлинами смиренно удалились. Королева Анна угостила меня фруктами и прохладительными напитками в изящной гостиной с огромными окнами, выходившими в сад, на живые изгороди, подстриженные в виде павлиньих хвостов. Королева оказалась манерной женщиной с удлиненным лицом и большими серыми глазами. Она и ее придворные дамы осмотрели меня с ног до головы. Я ответила тем же. Было совершенно очевидно, что подругами мы не станем. На следующий день, во время мессы, когда пришло время раздавать милостыню, королева послала ко мне одну из своих фрейлин с блюдом, наполненным золотыми монетами, чтобы я могла раздать их от имени своего супруга. Если бы я приняла монеты, это означало бы, что я признаю над собой владычество французской короны. Я отказалась. Разумеется, Филипп принял бы монеты, посланные королем, но для меня это не имело никакого значения. Я была призвана раздавать собственные дары. Когда служба закончилась, королева со свитой покинула церковь, не позвав меня с собой.

Я осталась в соборе, коленопреклоненная, делая вид, что молюсь, и вышла чуть погодя. К ужину я переоделась в испанское платье и велела фрейлинам сделать то же самое.

Его величество Людовик XII даровал Филиппу сокола и принялся азартно обучать его охотничьим навыкам. Каждое утро они отправлялись выслеживать дичь или на конную прогулку. Моего простодушного Филиппа очаровали изысканные манеры француза, наделившего его титулом Князь Мира.

— Король говорит, что, даже если твоя мать умрет, Фердинанд останется у власти и не удалится к себе в Арагон. Любой другой правитель-консорт смирился бы, но только не он, — разоткровенничался Филипп однажды ночью, нежась на пуховой перине и попивая вино. — Нам понадобятся союзники, чтобы заполучить трон, Хуана. И никого лучше французского короля нам для этой цели не сыскать.

— Это тебе понадобятся союзники, — возразила я. — Я не собираюсь идти против собственной матери. Ее любовь для меня дороже всех королевств на свете.

Если бы я только знала, что слова моего мужа окажутся пророческими и я не раз пожалею о своей преданности родным.

Понимая, что моя дерзость едва ли придется французам по вкусу, Филипп решил отбыть в Испанию раньше срока. Теперь, когда моему мужу удалось заручиться дружбой и поддержкой Людовика, он панически боялся, что я все испорчу.