Эва Киншоу - Забава

— Разве? — удивился Джон. — Кстати, почему ты все-таки выходишь за меня?

— Я не понимаю...

— Почему я хочу на тебе жениться?

— Нет... нет.

— Разве ты не находишь, что мы идеально подходим друг другу?

— Значит, я... я прошла испытание, о котором даже не догадывалась? — хрипло спросила она.

— Судя по всему, да.

В его глазах ничего нельзя было прочитать, на лице застыло жесткое, почти суровое выражение.

Торренс было мучительно трудно смотреть на него, и не только потому, что она любила его и больше не могла этого отрицать, но и потому, что теперь очень хорошо узнала этого человека и понимала, что не сможет его переделать.

— Скажи мне, Джон, — машинально повертев в руках солонку, она поставила ее на стол и подняла на него глаза, — почему ты тогда выдвинул ультиматум — банкротство родителей или брак?

— Не знаю. Я действовал под влиянием момента. Ты была... так недостижима... и так притягательна. Я инстинктивно почувствовал, что это единственный способ склонить тебя к замужеству.

— И еще... ты наконец выяснил, что я не собираюсь с тобой спать... Так в чем заключался тест?

Джон молчал, но она заметила в его глазах иронию.

— Тебя это беспокоит?

— Да, очень. У нас... были противоположные намерения... — Торри запнулась. — Они и сейчас остаются таковыми. Я не верю, что, экзаменуя меня, ты стремился к чему-то большему, чем просто позабавиться. Но я не могу жить в неведении, вот почему для меня это так важно.

— Послушай Торри, я же просил тебя не усложнять... О каком неведении ты говоришь? Мы ведь хотим друг друга... и даже понимаем, — сказал он с неожиданно беспомощной улыбкой и продолжил: — В тот вечер, когда я звонил тебе из Канберры, я уже знал, что тебе все известно о подписанном контракте. Ну, согласись, ты же понимала, что я лишь подыгрывал тебе.

— Понимала? — воскликнула она упавшим голосом и с горечью повторила: — Подыгрывал?

Дома Торренс, не включая свет, прошла в гостиную и калачиком свернулась на кушетке. Чувство огромной утраты переполняло ее. Она лихорадочно перебирала в уме все, что он говорил и делал, свои ответы и реакции, стараясь нащупать истину, все еще ускользающую от нее.

Это его утверждение, что они, как никто, понимают друг друга... А может быть, он прав, и этого достаточно для семейной жизни? Как прав и в том, что она любит все усложнять? Быть может, виной всему ее слишком сентиментальные взгляды на любовь и брак?

— Как бы то ни было, — прошептала она, опуская голову на подушку, — я приняла решение. Я не могу себя переделать... и никогда не переделаю его. Мне не нужен мужчина, который не любит меня... не любит... не любит...

Слезы наконец потоком хлынули у нее из глаз, не принося облегчения. Торри сомневалась, что когда-нибудь сможет пережить эту потерю.

11

Три месяца спустя Торренс вернулась с работы и, достав небольшую пластиковую папку, принялась изучать ее содержимое: рекламные проспекты, путеводитель, авиабилет до Токио. Некоторое время она рассматривала все это, потом со вздохом снова убрала в сумку.

Предстоящее через две недели путешествие не вызывало в ней радостного трепета, скорее, это была попытка забыться.

Все эти три месяца она ни разу не виделась с Джоном и не говорила с ним, хотя постоянно слышала о нем от родителей, старавшихся деликатно выяснить у нее, почему же то, что так многообещающе начиналось, столь бесславно закончилось.

Девушка, как могла, уклонялась от расспросов, скрывая от родителей, что потеряла сон, покой и аппетит. Она старалась вести активную светскую жизнь, казаться веселой и беззаботной, но так и не смогла обмануть мать. Та временами оценивающе поглядывала на дочь, явно собираясь что-то сказать, но в последний момент меняя решение.

Это, в конце концов, переполнило чашу терпения Торри, и она решила уехать.

— Все, еду! — решительно сказала она, подходя к окну, за которым сгущались холодные осенние сумерки. — Я всю жизнь мечтала побывать в Японии. Может быть, хоть это поднимет вам настроение, Торри-сан!

Волнение, охватившее ее после посадки в аэропорту Ханэда, еще не улеглось. Девушка во все глаза смотрела в окно скоростного поезда, мчавшегося по монорельсовой дороге к Токио, в район Хамамацуте. Ее поражало все: и густота застройки, и интенсивное, на первый взгляд даже хаотичное уличное движение, и сами японцы.

Вестибюль отеля «Микадо» был настоящей симфонией белого и золотого. Дух царящей здесь роскоши просто ошеломил Торренс. Войдя внутрь, в это царство относительной тишины и покоя, она обрела надежду скрыться от шума и суеты.

Неужели у меня хватит смелости выбраться из этого убежища, полушутя спрашивала она себя, поглядывая на стеклянные двери холла, мимо которых пестрым бесконечным потоком мчались машины. Нет, мне именно это и нужно — хорошая встряска. Обязательно отправлюсь осматривать город, но только после того, как высплюсь. У меня такое ощущение, что я летела целые сутки.

Вдруг кто-то окликнул ее.

— Мисс Гилл?

Торри с легким недоумением отвернулась от стойки, где получала ключи от номера.

— Да.

— Позвольте представиться. Я — главный администратор и несколько раз имел удовольствие принимать в нашем отеле сэра Рональда и леди Энн. — Пожилой японец склонился перед ней в учтивом поклоне.

— Я знаю, — улыбнулась Торри, — родители настаивали, чтобы я остановилась именно в «Микадо».

— Мисс Гилл...

Что-то в бесстрастном лице администратора насторожило девушку.

— Что-нибудь случилось?

— Мне жаль, что я приношу вам такую грустную весть, но ваша мать заболела. — Японец снова поклонился.

— Заболела? — недоверчиво переспросила Торри. — Что-то серьезное?

— Боюсь, что да. Прошу вас, будьте любезны пройти в мой офис. Мы можем...

— Я должна вернуться домой! Немедленно! Пожалуйста, — с мольбой проговорила она.

— Именно это я и хотел с вами обсудить. Пойдемте.

Если полет в Японию показался Торри затянувшимся, то после бессонного восмичасового пребывания в Токио возвращение и вовсе было бесконечным. Она не могла ни спать, ни есть, впервые в жизни с ней в самолете случился приступ клаустрофобии. Мысли о матери не оставляли ее.

К счастью, она возвращалась прямым рейсом на Аделаиду и не останавливалась в Сиднее, как на пути в Токио. Когда самолет приземлился, нервы ее были так напряжены, что, предчувствуя перспективу долгого паспортного и таможенного контроля, Торри чуть не разрыдалась. Но кто-то позаботился о том, чтобы она прошла первой, и девушке вдруг показалось, что это дурной знак.