Сьюзен Нэпьер - Безжалостная ложь

– Это была их потеря, Клодия. У вас бы родился прекрасный ребенок. А вы бы стали великолепной матерью.

Простые слова полоснули ее по сердцу. Слезы обожгли глаза, и она попыталась притвориться, что это от солнца. Клодия посмотрела себе на колени, на руки со сцепленными пальцами, и не заметила, как он встал и обошел вокруг стола. И лишь когда он подкрался к ее креслу и его теплые руки скользнули по ее холодным, она осознала, что сделала! Подманила его этой отвратительной слабостью!

– Вы этого не знаете… – Она попыталась вырвать руки, но он не позволил. – В любом случае все было ужасной ошибкой. Вы правы, когда сказали, что потерять его – благо…

– Я так не говорил, – тихо возразил он, и его большие пальцы бережно двигались по ее напруженным рукам. – Вашего сына вы не потеряли. Это подразумевает небрежность, а вы ведь, сами знаете, не такая…

– Чистая небрежность вообще забеременеть, – ответила Клодия, и, пока решительно уклонялась от его утешения, стараясь не смотреть на него, слезы наконец хлынули. Два года, подумалось ей – и ее передернуло, – не позволяла она себе плакать при посторонних. А тогда – тоже при нем…

– В самом деле? А кто принимал противозачаточные меры – он или вы?

Заплаканное лицо Клодии залила краска. Он думал, будто спрашивает о сыне, о том, не Марк ли был неосторожен. Ах, разве она мало его помучила и так?

– Я. И я не была неосторожна. Ни разу. Как-то уж так вышло. – Ирония этих слов ударила ее наотмашь, когда она поняла, что именно этими словами врач пытался утешить ее после смерти ребенка. – Я не хотела забеременеть. Даже ребенка не хотела, – с силой произнесла она. Ну, вот! Может быть, хотя бы это остановит его, не даст больше терзать ее состраданием…

– В таком случае это не была неосторожность. Это было чудо. Чудо зачатия. Ребенка вы, может быть, и не хотели, Клодия, но ведь хотели вашего ребенка, не так ли?

Ей показалось, будто влага у нее на руках – от слез, но оказалось – от его губ. Она уставилась на его темную голову, склоненную над ее коленями, и следила, потрясенная, как он отодвинул ей руки и поцеловал плавный изгиб ее живота как раз под тонким белым ремнем, отделявшим узкую желтую юбку от пуговиц ее платья.

– Не надо… Она чувствовала огонь его губ, прожигающий тонкую ткань, и руки ее, защищаясь, вцепились ему в руки. Он поднял голову и погладил переплетенными пальцами там, где только что поцеловал.

– Вы были тяжело больны в течение всей беременности, об этом-то Марк мне сообщил, и роды ваши прошли ужасающе. А доктор не говорил, что подобные осложнения могут возникнуть у вас и при будущих беременностях? Ничто не повреждено на всю жизнь?

– Я… нет. Он сказал, что… что и до беременности я находилась в стрессовом состоянии, а что в остальном я… я вполне нормальна… и что мне вполне можно завести ребенка, если захочу… – Она была не в силах сосредоточиться на своих словах, пока он смотрел на нее с такой странной торжественностью, проводя костяшками пальцев по ее платью и чувственно опустив веки, когда она запнулась от слов, показавшихся ей неприличными.

– А хотите? Или вас пугают дурные воспоминания… боитесь риска новой беременности?

Почему он произнес «риска» с легким презрением, как будто ожидая, что при одном упоминании такой возможности она съежится? Или считает ее такой уж неврастеничкой? Она замешкалась, учуяв какую-то ловушку, но не различая, где именно.

– А хотели бы вы еще ребенка, Клодия? – мягко, почти с упреком настаивал он. Рука его перестала направлять ее руку в дразнящем поглаживании и вместо этого надавила на тугой, упругий живот – женщина во власти мужчины. – Еще сына или дочь?

– Я… – Она провела языком по сухим губам и беспомощно прошептала:

– Пожалуй, когда-нибудь. Я не… то есть я больше не… будет совсем иначе…

– Ну разумеется, совсем иначе, – тихо согласился он. – На этот раз вы в вашей беременности все тщательно предусмотрите. Удостоверитесь, прежде чем зачать, что совершенно здоровы, будете и душевно и телесно подготовлены, а эмоционально и материально – без забот.

– Я… да… пожалуй, да, я бы… – Она чувствовала себя так, словно ее заманивают на тайную тропу, чьи хитроумные изгибы и повороты мешают увидеть завершение пути. Солнечный зной лился ей на голову. Морган стоял на коленях, лицом к ней, в тени, ею отбрасываемой, а выражение его глаз… Она вдруг затихла.

– Это не заменило бы того, кто не появился на свет, но если бы вы родили другого ребенка, у чьего отца тот же генетический фон, что и у отца вашего сына, то ребенок, вероятно, вырос бы со многими признаками, которые имелись бы и у первого сына…

Сейчас ее хватит тепловой удар. Не может же он, в самом деле, предлагать то, что ей кажется, этим грудным, спокойным, медленным голосом! Глаза позолотели от шока, ресницы стали колкими от слез. Она трепетно слушала его ошеломляющее предложение.

– Я говорил, что в долгу перед вами, Клодия, и долг этот словами не возместишь. Как я понимаю, единственный для меня способ по-настоящему уничтожить пропасть между нами и восстановить мою честь – вернуть именно то, чего я вас лишил: жизнь за жизнь. Я не могу вернуть вашего сына, но могу дать вам другого. Только на этот раз я буду вашему ребенку не дедом, а отцом. И если вы такая же честная, каким пытаюсь быть я, то, по-моему, признаете, что процесс создания нашего ребенка явится бесконечно отрадным и сладостным событием для нас обоих…

Глава 8

Клодия открыла глаза.

– Ч-что произошло?

– Не уверен, но похоже на традиционный старомодный обморок.

Клодия с трудом приняла сидячее положение среди затягивающе мягких подушек на диване кирпичного цвета, лишь смутно узнавая белую комнату с терракотовым полом и турецкими коврами где-то в прохладной глубине дома Моргана на вершине утеса. Право же, это все было сном, невозможным, невероятным сном… Дрожащей рукой она поправила волосы и посмотрела на терпеливо сидящего рядом с нею, бедро в бедро.

– Я… как я сюда попала? – пролепетала она в смятении, не помня о головокружении, обычно предшествующем обмороку.

– Я вас перенес сюда, – и Морган придвинул ей к губам ледяной стакан.

Вода. Она отпила с благодарностью, увлажняя высохшие губы. Заправила волосы за уши, опустила руки к шее и обнаружила, что воротник и еще несколько пуговиц расстегнуты, а через обнаженные ключицы тянется ожерелье крохотных капель. Заметила, что и пояс ее снят. Откинулась на подушки, нагроможденные за плечами, и нервно затеребила петлю на платье.

– Долго я была без сознания?

– Овладеть вами я бы не успел, – сухо ответил он со свойственной ему наблюдательностью и поставил стакан на приземистый деревянный столик возле дивана. – Корсаж у вас довольно тугой, и я решил, что стоит ослабить вам давление на грудь и плеснуть холодной воды.