Бывшие. Возвращение в любовь - Анна Эдельвейс

Я облизнула губы, продолжала мямлить, пытаясь подобрать слова и быть убедительной:

— Я… ты…, да просто я боюсь, что ты поломаешь нам с сыном тот мирок, который я создавала. Понимаешь, нет? — о, у меня проснулся здоровый эгоизм: — Я не хочу снова провалиться в болото, где надо будет каждый день утром смотреть на себя в зеркало и убеждать саму себя, что я сильная. Что я справлюсь. Что если я сегодня не пообедаю, то у меня хватит денег купить дорогой сироп от кашля.

Я всхлипнула, отошла от Ольшанского на шаг, прижала руки к груди. Мы так и стояли друг напротив друга в пустом длинном коридоре, я, как парламентёр, старалась быстрее вывалить все факты:

— Я не переживу через пару недель наутро, когда мне надо будет объяснять Мише, почему папа к нам не приезжает и врать, что ты скоро приедешь. Потому что ты сегодня весь в чувствах, а завтра они у тебя остынут и всё!

Роман удивительным образом не перебивал меня.

— Всё?

Я похлопала глазами, кивнула. Неужели убедила.

— Есть ещё хоть одна причина, по которой ты боишься познакомить нас?

— Назови мне, Ольшанский, хоть одну причину, почему я не должна этого бояться?

Он наступал на меня:

— Потому что я мужчина. Твой мужчина. Отец нашего сына.

Малахит его глаз горел огнём, я видела, мой бывший терял терпение. Сейчас его глаза горели странным огнём, о притянул меня к себе:

— Ты уже отомстила мне, наказала так жестоко, что выдрала мне сердце. Всё, эта тема исчерпана.

— Я не давала тебе согласия.

— А я и не спрашивал.

В наступившей паузе было слышно наше дыхание. У меня сердце учащённо колотилось о рёбра, я чувствовала, как всё плотнее сжимаются ладони Ольшанского на моей спине, он потянулся ко мне. Силы сопротивляться внезапно закончились.

Я замерла в его объятиях. Зажмурилась, захлебнулась нахлынувшей нежностью. Отец моего ребёнка гладил меня, как маленькую девочку, лапищей по волосам. Что то говорил. Я оглушённая переменами просто стояла и дышала чем то новым.

Мы вышли на террасу.

Там, на залитой солнцем лужайке Эвелина раскачивала гамак, Мишка внутри весело махал ногами. Боже, пасторали святого семейства.

— Дети, идите сюда!

Я села на краешек ротангового диванчика на террасе. Видела, как Эвелина помогла Мише выпутаться из гамака, как весело подталкивая друг друга они бежали к террасе.

— Сядьте, — скомандовал Роман, сам как то нерешительно взъерошил волосы.

Эвелина села первая, втащила на диван Мишу.

— Миша, я хочу сказать тебе, давно хотел. — Ольшанский набрал воздуха: — Миша, я твой папа.

— Я знаю, — малыш беспечно болтал ногами, я, открыв рот смотрела на него ничего не понимая.

— Знаешь? — опередил меня вопросом Роман.

— Мне Эвелина сказала, что ты мой папа.

Роман присел, распахнул объятия:

— Иди ко мне.

Миша вскочил с дивана, бросился так порывисто, так искренне, обхватил шею Романа обеими руками.

Ольшанский обнял мальчонку:

— Я тебя с первой минуты хотел обнять, да всё стеснялся, сынок. Думал, вдруг тебе не понравится.

— Мне, что ли, можно называть тебя папа? — Миша чуть отстранился, пытливо посмотрел в глаза Роману, — Понимаешь, у меня раньше не было папов.

У меня перехватило дыхание, внутри я замерла, пульс нагонял штормовую волну в сердце.

Роман протянул руку, подманил Эвелинку. Она подошла, он обнял и её:

— У меня раньше была только красавица дочь, а теперь и крепкий парень появился. Можно, я буду называть тебя сынок?

Прозвенел колокольчик, Людмила накрыла на стол.

— Так, братан, давай руку, — Эвелина не дожидаясь, обхватила Мишу за шею, потащила его в столовую: Пельмешки! Мои любимые!

Мы молча стояли рядом, смотрели на улепётывающую парочку. Эвелина повернулась, бросила через плечо, закатив глаза:

— Да целуйтесь уже!

Конец.