Шейла Дайан - Пляжное чтиво

Итак, после ужина с вином я пригласила Бена в свою квартиру и провела его в свой уютный кабинетик. Мы уселись на диване, поговорили о фториде в зубной пасте, то есть об уходе за зубами, и затем он меня нежно поцеловал. Так, как целовал на прощание после нашего второго свидания, — милый неугрожающий поцелуй, приличный поцелуй, который вполне мог стать последним, но когда я совершенно случайно повернулась, его левая рука слегка коснулась моей груди, совершенно голой под тонкой шелковой блузкой. И это случайное прикосновение разожгло во мне страсть, удивившую нас обоих. Ну, во всяком случае, меня. Я не уверена, что мужчин можно удивить страстью.

Потом, скатившись с меня, он сказал:

— Алисон, позволь мне заботиться о тебе.

Я положила его вялую руку на свою неудовлетворенную плоть.

— Лучше погладь меня, Бен, нежно, — сказала я, не поняв его слов.

Однако он уже спал. Он проснулся, теплый и освеженный, полчаса спустя и лизнул меня в шею.

— Ты все это время так умело справлялась одна. Позволь не заботиться о тебе.

— Почему ты решил, что мне нужна чья-то забота? — усмехнулась я, когда до меня дошел смысл его слов.

… Разве ты не считаешь, что я хорошо забочусь о нас? — спросила я сына, чувствуя, как моя уверенность тает от самомнения отца, самомнения Бена… молчания Шела.

— Хм-ум, — произнес нараспев Шел с полным ртом, не отрывая взгляд от тарелки со спагетти.

— Разве ты так не думаешь? — взмолилась я.

Шел сглотнул, но не поднял глаз.

Прежде чем он успел снова набить рот, я потребовала:

— Шел! Ответь мне… пожалуйста.

— Конечно, ты хорошо заботишься о нас, но…

— Но что?

— Ну, на тот случай, если ты не замечаешь, в нашем доме давным-давно уже двое взрослых. И я, кстати, думаю, что мы заботимся друг о друге…

Я смотрела на сына и удивлялась, когда он вырос… удивлялась, когда он решил, что вырос.

—… и теперь я уезжаю в колледж… и… ну… я буду далеко, — тихо сказал он, приоткрывая дверцу в свою душу, и я поняла, вероятно, чуть больше, чем он хотел мне позволить.

"Далеко", — сказал Шел. "Далеко от тебя", — имел он в виду. Сын беспокоился обо мне, но он также беспокоился о том, что я могу найти себе новую жизнь и отдалиться от него. И все это в тот момент, когда он так рвался освободиться от меня. Все это я увидела совершенно ясно, когда Шел сказал: "Я буду далеко". "Бедный ребенок", — подумала я, вспоминая чаек на пляже, разрываясь от желания покачать его как маленького.

— Ты будешь далеко, Шел. Ты будешь скучать по мне, не правда ли? — я потянулась через стол и коснулась его руки… его загорелой, мускулистой, очень взрослой руки.

— Не трогай мое тело! — с притворным ужасом крикнул он, отдергивая руку.

— На самом деле я уже скучаю по тебе, — призналась я, и мои глаза набухли слезами.

— Если ты заплачешь, я не съем больше ни крошки, — пригрозил Шел, пытаясь избежать проявления чувств.

Но я видела его лицо, лицо, которое я знала так хорошо, гораздо лучше, чем свое собственное. И, схватив пустую плетенку, я вскочила, чтобы наполнить ее теплым хлебом из печки… и уберечь гордость Шела… смакуя болезненно сладкое ощущение его почти пролитых слез, чувствуя, что была близка как никогда к тому, чтобы услышать, что он любит меня.

— Люблю тебя, Шел, — сказала я, клюнув его в щеку и ставя перед ним полную корзинку ароматного хлеба.

— Я думаю, мне следует пойти с тобой завтра, — повелительно сказал он, притворяясь, что не заметил моего пылкого жеста.

— Спасибо, Шел. Обещаю позвонить тебе, если разнервничаюсь.

Когда я в ту ночь закрыла глаза, размышляя о сложных чувствах Шела, мое собственное равновесие куда-то покатилось. Появилась бесконечная чернота, пропасть, я не могла сосредоточиться. Снова я вспомнила чаек, и крупные тяжелые слезы заструились из глаз в подушку — якорь для моей ускользающей души.

Глава девятая

Белая

Я проснулась в середине ночи с мыслями о камере. Нельзя было сказать, что я спала, но очнувшись, я тут же почувствовала, как камера сжимает мой мозг. Я вспомнила картинку из брошюры. "Что-то вроде железного легкого, — подумала я, — только моя голова — внутри, а ноги — снаружи". Я попробовала представить, как смогу двигаться в камере. Тесно. Я не могла шевельнуть ни головой, ни руками и не могла выползти… и мне не хватало воздуха… я кричала, но никто не слышал меня, и лаборанта уже не было в окне, и я была одна в трубе, душившей меня… и я резко села в постели, обливаясь потом.

"Я не смогу это сделать, — подумала я. — Никогда не смогу это сделать!" И я встала. Меня уже подташнивало. Я приняла две таблетки, надеясь облегчить воображаемую головную боль, включила телевизор, пробежала по каналам и закрыла глаза.

Каким-то образом мне удалось дожить до утра четверга. В половине девятого я позвонила доктору Пресмэну и сказала, что, вероятно, не смогу сделать это исследование… что у меня клаустрофобия (боязнь замкнутого пространства), что я не продержусь и тридцати секунд.

Он попросил заехать к нему… сказал, что даст мне транквилизатор. Он также предложил захватить в лабораторию пленку с любимой музыкой, в камере есть наушники. "У многих людей проблемы с этим тестом из-за клаустрофобии", — успокоил он.

Я почувствовала себя не такой сумасшедшей, когда он сказал, что сумасшедших вроде меня много.

Я пила кофе в кухне и мысленно составляла распорядок дня: принять душ и одеться, заехать к доктору Пресмэну и взять лекарство, заехать в библиотеку и заглянуть в фармацевтический справочник, чтобы убедиться, что у лекарства нет побочных эффектов, и в два часа — в лабораторию.

Побочный эффект. Медицинский термин для несчастного случая, и врачи умудряются убедить вас, что это случайность — реакция, которой у большинства людей нет; но на самом деле она проявляется гораздо чаще, чем вас уверяют, и часто бывает гораздо хуже, чем то, от чего вас лечат. Как, например, случилось с моей соседкой Джесси Гоулд. Она приняла слабый транквилизатор, чтобы облегчить приступы истеричности, связанные с климаксом, и так расслабилась, что описалась в парфюмерном отделе универмага. Она рассказывала, что из нее просто хлынул поток, как перед родами ее второго ребенка, правда, в тот раз она обмочила посудный отдел. Полное расслабление сфинктера — побочное действие лекарства, как позже объяснил ее врач.

По пути в душ я решила сначала позвонить в лабораторию и спросить о побочных действиях магнитно-резонансного исследования.

— Никаких, — сказала лаборантка, представившаяся как Дебби. Она объяснила, что МРИ — щадящее исследование и что, не в пример компьютерной томографии, не требует введения краски, способной вызывать аллергические реакции.