Сандра Мэй - Еще одна блондинка

Оказалось – смог. Две его дамы, довольные и полностью экипированные, щебетали в столовой, попивая кофе и уминая пирожные с кремом. Говорили они о своем, девичьем: у Аллитерации ложная беременность, поэтому в третьем заезде можно попробовать поставить на Трассу, конечно, при условии, что Констанция пойдет по внутренней дорожке, – у нее плохо получается вход в поворот...

Джон вяло пожелал фанаткам лошадей доброго утра и сел за стол, но в этот момент дамы замерли и дружно уставились на него. Джон занервничал.

– В чем дело? Что-то не так?

– Жюли, ты не поверишь, но я совершенно забыла, как он выглядит в джинсах...

– Отпад!

– Точно! Смотри-ка, а ты еще довольно молод, мой мальчик. И это пуловер... Знаешь, совсем неплохо.

– Граф, мы в восхищении.

Джон заерзал на стуле и нервно подвинул к себе кофе.

– Мы не опоздаем?

– Без нас не начнут, правда, тетечка?

– Правда, дитя мое, но вообще-то лучше поторопиться. Вдруг некоторые встанут пораньше...

Джон кашлянул.

– Тетя, может быть, не стоит настраивать Жюли против Меделин? Они могли бы найти общий язык.

– Дорогой, а вдруг им захочется его искать прямо сейчас? Тогда мы точно опоздаем.

– И не волнуйся так, граф, я уже настроилась против нее по собственной инициативе, тетечка здесь ни при чем. Пошли?

– Пошли.

Потом он ехал один в «шевроле», потому что рьяные лошадницы плюхнулись в «бентли» к Мерчисону, не переставая трещать без умолку. Джону же предстояло прямо из Рединга отправиться в Лондон, так что целых полтора часа за рулем он смог вволю насладиться собственными страданиями и опротиветь самому себе до крайней степени.

В Рединге царила атмосфера праздника. Развевались флаги, повсюду бродили люди в свитерах грубой вязки и шляпах, поголовно все здоровались с Гортензией и почти все – с Жюльеттой. Судя по всему, воспитанница Джона отлично вписалась в коллектив лошадников.

На заезды он почти не обратил внимания, потому что рядом бесновалась и скакала зеленоглазая бестия. Жюли размахивала руками, свистела и улюлюкала, тетка не отставала от нее, и Джону в конце концов стало немного повеселее. Он даже поставил на симпатичную лошадку в яблоках и, к своему удивлению, выиграл около двадцати фунтов, заодно узнав, что это был некий Фукс. Тетя и Жюли немедленно и презрительно высмеяли его, сообщив, что фукс – это звание, означающее, что шансов у лошади почти нет. На самом деле этого самого Фукса звали Шампиньон.

Наконец обе дамы охрипли, проголодались и изъявили желание отправиться в цирк. Джон вздохнул и поплелся за ними. Он чувствовал себя совершенно покинутым, потому что ни Гортензия, ни Жюльетта не обращали на него ни малейшего внимания и горячо обсуждали достоинства и недостатки лошадей, жокеев и владельцев конюшен.

И наконец они оказались в цирке. Здесь провожатым стала Жюльетта. Она выбрала лучшие места, она торопливо и понятно разъяснила, что и как здесь называется, она сунула им с тетей по программке и опять куда-то унеслась. Гортензия расстегнула куртку и благостно огляделась вокруг.

– Я не была в шапито тысячу лет! Все тот же чарующий запах манежа...

На взгляд Джона, здесь изрядно попахивало конским навозом, опилками и еще чем-то резким, но он предпочел повременить с критикой. Вернулась Жюльетта, ловко пробралась сквозь толпу и вручила Гортензии и Джону по странному устройству, состоящему из оструганной палочки, на которую навертели огромный и лохматый пучок чего-то, напоминавшего очесы пакли, только ярко-розового цвета. Джон в недоумении смотрел на странную штуку, а Гортензия счастливо и очень молодо рассмеялась и с наслаждением... лизнула розовый пух! Джон посмотрел на Жюльетту, и та залилась смехом.

– Ты хоть понюхай, граф. Это не опасно.

Он и понюхал. В тот же миг юная нахалка непринужденно толкнула его под локоть – и все лицо Джона Ормонда погрузилось в липкий и душистый ком. Он непроизвольно облизнул губы и понял, что это что-то сладкое.

– Это сахарная вата, Джонни. Ее всегда едят в цирке.

– Я весь в ней...

– Ничего. Зато приобрел новый опыт. Давай платок. А, не надо.

И она ловко сняла пальчиком розовые клочья с его щек и носа, а потом облизала палец и зажмурилась от удовольствия.

– Вот чего мне не хватало! Цирк! Это же лучшее, что придумано человечеством!

В это время погас свет, и потому Джон смог скрыть страшную судорогу, от которой, как он подозревал, перекосилось его лицо. Тысячи демонов рвали его душу и тело на тысячу кусочков, и имя этим демонам было одно – Страсть. Простое прикосновение тонкого пальчика, смеющийся розовый рот, мимолетная ласка разбудили в нем вчерашнее черное пламя, и Джон страдал, не в силах усидеть на месте.

Возможно, в театре или в концертном зале он промучился бы до самого конца и даже не запомнил, что именно давали на сцене. Однако в странном круглом шатре, пахнущем опилками и дикими зверями, свершилось Чудо.

Вспыхнули разноцветные прожектора. Грянула бравурная и веселая музыка. По белоснежному кругу помчались белоснежные лошади в пышных плюмажах, и хрупкая девушка в сверкающем трико легко и непринужденно крутила сальто на спине одной из них, словно находясь в спортивном зале, а не на подпрыгивающей и ненадежной поверхности.

Выбежали люди в ярких и тоже сверкающих костюмах, в воздухе замелькали разноцветные шары, кольца, булавы, черноволосая женщина в восточном наряде исполняла танец живота, одновременно крутя штук двадцать хула-хупов. Ошеломленный Джон не сразу понял, что прямо перед ним на барьер, отделяющий манеж от публики, улегся настоящий живой лев, и хорошенькая девочка в кожаном купальнике небрежно уселась ему на спину, теребя густую гриву.

Обезьяны в канотье играли на банджо, гимнасты кувыркались, разнокалиберные пудели танцевали вальс, жизнерадостно гавкая и улыбаясь во всю небольшую ширь своих изящных мордочек. Смешные человечки в нелепых башмаках и с красными носами верещали и лупили детей по головам огромными надувными кувалдами, и Джон не сразу понял, что хохочет и хлопает вместе с остальными зрителями, а потом надувная кувалда опустилась ему на голову и рядом взвизгнула Жюли, а тетка Гортензия хлопала в ладоши и тоже смеялась...

Парад-алле неожиданно растаял в темноте, зазвучала совсем другая музыка, как ни странно – Моцарт, и одинокий голубой луч протянулся высоко под купол, где по блестящей ниточке легко скользила хрупкая девочка в балетной пачке. Два пушистых веера из лебяжьего пуха порхали в ее руках, и девочка сама походила на лебедя, плывущего по воздуху, а скрипки пели, так пели, что рвалось что-то в груди, но не больно, а приятно... И вдруг стало мокро глазам, а девочка взмахнула руками-крыльями и полетела вниз, прямо на них, и Джон ахнул, схватив Жюльетту за руку, готовый сорваться и побежать, поймать, спасти...