Рита Эстрада - Тайна ключа из слоновой кости

— Кто это был? — едва слышно спросила Хоуп.

Арман в ответ лишь пожал плечами, а потом продолжил:

— Просто одна из множества куртизанок, что вертелись при дворе. Ей было лет семнадцать или около того, и единственной целью ее пребывания там было помогать придворным аристократам приятно и весело проводить время. Фамильное поместье этой молодой женщины было конфисковано, когда ее отца отправили в Бастилию. Ей пришлось выбирать — или жить так, как она жила, или стать нищенкой на улицах Парижа. — Голос его изменился и стал чуть более резким. — И вот эта умная женщина приняла решение и выбрала постели, которые были намного теплее и мягче, чем грязные булыжные мостовые.

— И ты влюбился в нее?

— Ненадолго, — ответил Арман, и словно тяжелый камень упал на сердце Хоуп при этих его словах. — Я следовал за ней целыми днями, умоляя о милости: о взгляде, об улыбке, о прикосновении. Мне кажется, я тогда сильно напоминал слишком выросшую комнатную собачку, раболепно виляющую хвостом. Уже тогда я был намного выше окружающих меня людей. Моя мать, бывало, говорила, что мой рост — это возвращение назад, в те дни, когда мой прапрадед женился на немецкой принцессе. Если я не ошибаюсь, она была такой высокой, что его макушка едва доходила до ее груди. — Ленивая улыбка скользнула по губам Армана, когда он припомнил себя в те дни.

— И что же было дальше?

— Все как обычно. Я преследовал ее примерно неделю, а потом она пустила меня к себе в постель и научила, что значит быть настоящим мужчиной. — Его голос звучал совершенно обыденно и так ровно, что Хоуп вскипела яростью от того, как он беспечно рассуждал о своих прежних увлечениях.

— И все было именно так, как ты и ожидал? — чеканя каждое слово, спросила она.

Его руки плотнее обхватили ее, он рассмеялся.

— В таком возрасте, ma chérie, все кажется божественным! Это было даже больше, чем я ожидал, это было прекрасно! Однако, оглядываясь теперь на прошлое, я думаю, что лучше всего было то, что Франсуа никогда не делил с Мари ее постель. Он гонялся за кем-то еще.

Хоуп с трудом сглотнула, стараясь избавиться от комка в горле.

— А ты скучал по ней после того, как вы уехали?

— Я уверен, что да, но меня поглощало столь новое и прекрасное знание, что мне не терпелось вернуться домой и испытать мой опыт на других девушках. Мари была лишь женщиной, научившей меня, как чудесно заниматься любовью, но не она первая научила меня любить.

— Понимаю. — Ее голос был не громче шепота, и ревность затмила ей весь свет.

— Вряд ли ты понимаешь, ma chérie. Мари была в Версале с одной-единственной целью. Наверное, и сегодня есть женщины, занимающиеся тем же самым, не так ли?

— Да. Но я не знакома с ними или с кем-либо, кто знает их, — призналась она наконец.

— Потому что никто не говорит, что пользовался услугами подобных женщин. Но разве это означает, что их вовсе нет или что в эти дни они не угождают молодым людям?

— Нет.

— Тогда прости мне мои прегрешения, Хоуп, — сказал он, гладя ее по лицу. Голос его звучал нежно и искренне. — Я был тогда мальчишкой, и мне нужно было научиться, как доставлять наслаждение женщинам. Она была моей учительницей. Все было кончено в тот же день, когда наша карета выехала из ворот дворца, увозя нас домой. — Арман поцеловал Хоуп в висок, и она почувствовала его теплое дыхание на своей коже. — Однако я собирался рассказать тебе совсем не об этом. Я собирался описать тебе сокровища Версаля — картины и обстановку, — а вовсе не говорить о женщинах и интригах. В одном из залов была картина, которую мне никогда не суждено забыть. Портрет молодой женщины с загадочной улыбкой. Когда-нибудь я опишу тебе этот портрет…

— В другой раз, — пробормотала она, притворившись, что засыпает. Она уже видела Мону Лизу.

— В другой раз, — повторил он, вздыхая.

Перед тем как глаза ее окончательно закрылись, Хоуп на мгновение задумалась, почему рассказ Армана о своих любовных похождениях сделал его еще более реальным для нее? Призрак, который рассказывает о жизни много веков назад, должен только увеличить пропасть между ними…

Последней ее мыслью было открытие, что с годами люди вовсе не изменились. Они были такими же…

Арман стоял на вершине холма и наблюдал, как маленькая лодка Хоуп направлялась к другому концу озера, прямо к тому предмету, который Хоуп называла автомобилем. Он взял в руки двойную подзорную трубу, ее Хоуп называла биноклем, и навел прибор на быстрое суденышко. Глаза его искали в ее лице подтверждение решимости вернуться. Руки Армана крепче сжали бинокль, когда он увидел, что его Хоуп, его Надежда, становится все меньше и меньше, удаляясь от него. На мгновение он прикрыл глаза, уронив бинокль и оставив его болтаться на ленте на шее.

Надежда. Хоуп. Хоуп была для него всем. Она была больше, чем просто его femme,[19] его любовью, его наперсницей. Она была нежной, как полевой цветок, и колючей, словно куст терновника. Она была его eglantier, лесной розой. Он чувствовал, что она стала второй половиной его души. Она была Фейт — но выросшей и повзрослевшей.

Да, он действительно любил Фейт, но в изрядной степени это было и желание защитить ее. Он укрыл бы ее от мира с его горестями, потому что у нее не было ни сил, ни знаний, чтобы вынести боль и невзгоды реальности. Он торопил ее с принятием решения — она должна была или выйти за него замуж, или остаться со своим отцом.

Он так никогда и не узнал, какой выбор сделала Фейт. Однако его продолжали терзать мелочные сомнения — а пришла ли она ночью туда, в условленное место, чтобы встретиться с ним и бежать? Правда была в том, что он сомневался в ее верности ему и не мог со всей убежденностью утверждать, что она выбрала бы его, а не своего отца…

Если бы только мать позволила ей вырасти и повзрослеть, а не оберегала ее, словно хрупкую фарфоровую куколку… Если бы только отец обращался с ней больше как с женщиной, а не как с товаром, своей собственностью, которую предстоит уступить тому, кто даст за нее самую высокую цену, — все было бы иначе.

Но сейчас его мысли занимала Хоуп. Она заботилась о нем, защищала его, ухаживала за ним, она так много значила для него… Она стала лидером, это именно он, обреченный оставаться на острове, с которого едва ли мог зайти на четыре фута в воду, нуждался сейчас в защите, а не Хоуп.

Ему хотелось обрушить свой гнев на богов за то, что они сделали с ним такое, хотелось закричать, излить свою ярость на силы природы за то, что вынудили его жить в чужое для него время, не давая обрести покой, который нашли другие. Однако ему хотелось и благодарить тех же самых богов за то, что они подарили ему возможность любить столь достойную любви женщину, как Хоуп.