Памела Робертс - Муки ревности

— Мы не знаем, — мрачно подтвердил адвокат и подлил ей вина. — И ты абсолютно права: его необходимо остановить. Я завтра же вернусь в Нью-Йорк. Так?

— Так, — кивнув, согласилась Оливия. — И Присцилле… тоже не давай пощады, Дуэйн. Надо оставить ее без единого цента, принадлежавшего отцу. И я хочу выгнать ее из его квартиры. Это… возможно?

— На свете практически нет ничего невозможного.

— Для нее утрата роскошной квартиры в одном из самых престижных районов Нью-Йорка будет равна катастрофе. Она не только алчная, но и жутко тщеславная особа. — Оливия на секунду задумалась, потом добавила: — А я жутко мстительная.

Дуэйн обнял ее и нежно поцеловал в обнаженное плечо.

— У тебя есть все основания для этого. Ты имеешь полное право мстить за родных.

— Значит, ты не осуждаешь меня?

— Никоим образом, любимая. Я был бы не в состоянии осудить тебя, даже если бы ты этого заслуживала…

Он скрепил свое заявление еще одним поцелуем, на сей раз в призывно приоткрытые яркие губы. Поцелуй затянулся. Дуэйн лишь ненадолго оторвался от Оливии, чтобы поставить мешающий им поднос на пол…

На следующее утро молодая женщина отвезла возлюбленного обратно в аэропорт и простилась с ним на несколько дней.

— Я закончу дела, скорее всего в воскресенье, но должен буду сразу вернуться в Сиэтл. Мне предстоит наверстать упущенное время…

— Дуэйн, сколько ты терпишь из-за меня неудобств, — целуя его, шепнула Оливия.

— Награда более чем оправдывает эти неудобства, — ответил он. — Чем ты будешь заниматься без меня, милая?

Она пожала плечами.

— Работать, конечно. Может, заеду к Бекки. Ее мужчины, как она их называет, должны были уже вернуться с верхних пастбищ. В субботу могу съездить с Джеком на аукцион в Бутт. Он хочет купить несколько быков-производителей новой породы. У меня, знаешь ли, весьма образованный управляющий. Читает массу журналов по современному скотоводству, следит за всеми новыми веяниями. Мне очень повезло с ним…

— Похоже, что так. Кстати, а какой он, этот твой Джек?

Оливия засмеялась.

— Уж не хотите ли вы приревновать меня к Джеку Вернону, мистер Картрайт?

— Почему бы и нет? Он, наверное, молод и хорош собой?

Смех превратился в хохот.

— Ну, Дуэйн, тут тебе беспокоиться не о чем. Ты его видел вчера, когда мы приехали… Джек ждал меня в доме, помнишь?

— Помню. Но мне он не показался старым или безобразным.

— Собственно говоря, мне он тоже не кажется таким, — подумав, согласилась Оливия. — Просто я так привыкла к нему, что не воспринимаю как мужчину.

— У него, однако, есть одно преимущество передо мной… — задумчиво протянул Дуэйн, поглядывая на молодую женщину.

— Какое же? — несказанно удивилась та.

— Он всегда рядом, — грустно ответил он. — А я опять уезжаю… Думаю, нам надо будет поговорить на эту тему после моего возвращения.

— Хорошо, Дуэйн, — серьезно сказала Оливия. — Обещаю. А по поводу Джека не волнуйся, ладно? И звони мне, когда будет возможность.

Он пообещал. Они поцеловались, и адвокат заспешил к стойке, где как раз заканчивалась регистрация. Через десять минут самолет, раскрашенный голубыми и красными полосами, пробежал по полю и поднялся в воздух, унося его на восток, прочь от любимой женщины…

И снова потянулись для Оливии тоскливые дни — дни без него. Она заполняла их, как могла, не позволяя себе скучать, или погружаться в депрессию. Живопись и новаторские идеи Джека Вернона активно помогали ей в этом. И ежедневные звонки Дуэйна тоже. Ему пришлось задержаться в Нью-Йорке дольше, чем он планировал.

А когда пятые сутки разлуки подходили к концу, он сообщил ей, что наступило время готовиться к испытаниям.

— Олли, мне очень неприятно говорить тебе об этом, но, полагаю, уже завтра ты будешь в осаде. Сегодня утром в прессе появились первые статьи…

— Вот как? — с замиранием сердца отозвалась она.

— Увы. И весьма неприятные. Один грязный листок назвал Уоррена «видным деятелем современного театрального искусства» и весьма прозрачно намекнул на его «связь с одним из ведущих современных дизайнеров». Вечерние выпуски газет еще не вышли, но я с легкостью представляю себе, что в них будет. А завтра… завтра должно начаться нашествие желающих взять интервью у тебя. Что, если ты какое-то время побудешь дома? И попросишь Джека собрать сильных парней и не пускать репортеров на порог?

— Думаешь, это благоразумно? Они могут решить, что мне есть что скрывать.

— Олли, тебе есть что скрывать, — настойчиво произнес Дуэйн. — Не забывай об этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду печальное событие, происшедшее в твоей семье около месяца назад, — ответил Дуэйн.

— Почему ты так странно изъясняешься?

— Потому что не могу быть на сто процентов уверенным, что наш разговор никто не слушает.

— О!..

— Вот именно. Поэтому и прошу от тебя максимальной осторожности и осмотрительности.

— Хорошо, поняла. Когда ты собираешься вернуться, Дуэйн?

— Не раньше, чем послезавтра.

Она вздохнула, но ничем его слова не прокомментировала. Потом вдруг вспомнила о другом звонке, раздавшемся часа три назад.

— Кстати, мне сегодня снова звонила Присцилла. Она буквально плевалась от ярости и заявила, что «я и мой рыжий любовник-адвокат еще пожалеем о том, как с ней обошлись».

— Хорошо, что сказала мне. Я займусь этим.

— Ты считаешь, это серьезно?

— Сейчас все серьезно. Но ничего, у меня найдется средство заткнуть ее хорошенький ротик. А если не у меня, то у Макса и его коллег… — Он немного помолчал, затем спросил: — Ты ни о чем не жалеешь, Олли?

— Нет, — решительно ответила она. — Ни на мгновение. — И легкомысленным тоном добавила: — В конце концов, лишняя реклама не повредит моим полотнам. Даже наоборот. Мой агент будет в восторге. Он имеет десять процентов, так что…

— Черт, Олли, о нем-то я и не подумал! — воскликнул Дуэйн. — Что этот идиот наболтает прессе?

— Он совсем не идиот, — мягко возразила Оливия, — а очень приятный пожилой господин. И его отличительная черта — это ненависть к газетчикам. Что, конечно, более чем странно для человека его профессии. Но это факт. Так что тут мы можем быть совершенно спокойными.

— Вот как! Что ж, приятно слышать, что еще остались на свете люди с нормальным, здоровым отношением к прессе.

Оливия рассмеялась, хотя ей было совсем не смешно. Несмотря на предстоящее нашествие журналистов и связанные с ним неприятности, она продолжала думать о том, что до возвращения любимого остается еще целых два дня. Самое меньшее.