Джессика Стил - Правдивый лжец

– Как нога?

– А ты как думаешь? – буркнул он, давая ей прекрасную возможность закончить беседу.

– Долго ты собираешься стоять здесь? – спросила она.

Уж лучше так, чем дать ему пощечину.

– Уже соскучилась? – продолжал он в том же духе.

– Компания неудачная! – фыркнула Элин, и на мгновение ей показалось, что уголки его рта дернулись вверх – как будто его насмешил ее дерзкий ответ.

– Можешь ехать обратно в Лаваце, – проговорил он уже без тени улыбки на лице. – Мы попьем кофе там.

Не вымолвив ни слова, Элин завела машину и поехала вниз по той же дороге, всецело поглощенная встречным движением и крутыми поворотами. Но уже десять минут спустя Макс распорядился высадить его у ресторана и припарковать машину.

– Если будешь заказывать, то мне – чай, – бросила Элин, только чтобы не молчать, когда он вышел и ждал, пока она отъедет.

Парковка не отняла много времени, и все-таки стакан с чаем уже дымился на столе, когда она присоединилась к устроившемуся на солнечной веранде Максу. Элин повернула стул к солнцу, водрузила на нос темные очки. Она сидела и слушала тишину, прерываемую только шуршанием лыж, когда лыжник проносился вниз по склону, или скрипом снега – когда поднимался вверх.

– Спасибо, – бросила она куда-то в сторону Макса, отхлебнув чай.

День был великолепный, а хорошие манеры, пусть Макс и свинья, ничего не стоят. Минут пять стояла тишина, потом Макс, будто ему передалась ее мысль о манерах, обронил:

– Ты хорошо водишь машину.

Она глянула искоса, но Макс тоже надел солнечные очки, и по его лицу ничего нельзя было понять. У нее потеплело на сердце от исчезновения ледяного тона, однако бросаться Максу на шею она не собиралась.

– Стараемся, как можем, – пожала плечами она, хотя заметила, что и ее голос стал приветливее.

– Какую машину ты водила в Англии? – спросил он почти как ни в чем не бывало.

– Никакую. Я продала ее, – ответила она, не задумываясь, и тут же рассердилась на этого человека, который неизменно застает ее врасплох и выуживает то, что она предпочла бы оставить при себе.

Элин взглянула на него раздраженно. Если она надеялась: он поймет, что здесь частная территория, которую следует покинуть, – то она просчиталась. Потому что через несколько секунд он произнес:

– Ого! Не знал, что дела обстоят настолько плохо.

– Что ты имеешь в виду, говоря «настолько»? – взвилась она.

Он проигнорировал вызов.

– Я слышал, что Пиллингеру едва удалось избежать банкротства, – объяснил он, – но не знал, что вам всем пришлось продать ради этого даже свой личный транспорт.

– Продала только я! – горячо возразила Элин. – У нас…

– Только ты?.. – перебил он, повернувшись к ней и пытаясь уловить за темными очками выражение ее глаз.

– У нас не было необходимости продавать всё, – гордо бросила она, закончив фразу, которую он не дал договорить. – К твоему сведению, мы…

– Тогда почему ты продала машину, если… – Он вдруг осекся, а потом продолжил мягким голосом: – Ты так испугалась долгов, что…

Но для Элин этот мягкий, понимающий тон оказался еще более мучительным.

– Гм, – оборвала его она, – мы, знаешь ли, еще не нищие.

– Может, и так, – согласился он, – но я подумал, что ты запаниковала, увидев, что доходов нет, а долги растут, и поэтому продала свою машину. – Элин отказалась отвечать, но это не остановило его. – И вот, – продолжал он, – даже продажа машины не избавила тебя от страха перед долгами, и ты принялась искать работу, чтобы обеспечить какой-то доход.

– В любом случае я не стала бы сидеть без работы! – высокомерно ответила она, – просто так совпало, что твое пинвичское предприятие дало объявление о подходящем для меня месте и предложило приемлемое жалованье, когда я в этом нуждалась.

По тому, как вдруг агрессивно выдвинулся подбородок Макса, она поняла, что ее высокомерный тон не пришелся ему по вкусу. Но, решив, что, наконец, преуспела, и он оставит неприятную для нее тему, Элин тут же обнаружила, что ошиблась. Хуже того, он понял подоплеку ее ответа и не собирался ее щадить.

– Похоже, тебе пришлось побороть в себе толботовскую гордыню, прежде чем подать заявление на мой пинвичский завод, – с вызовом предположил он. – Кажется, ты даже обвиняешь в чем-то меня?

Загнанная в угол, а вернее, оказавшись там по собственному почину, Элин выпрямилась, взглянула ему в лицо и, запинаясь, пустила в ход упомянутую непомерную гордыню.

– Конечно, мне пришлось поступиться самолюбием. Моя семья была удивлена, узнав, что я устраиваюсь на работу к сопернику и…

– К сопернику?..

Элин проигнорировала его искреннее или деланное изумление.

– …и в фирму, которая сыграла главную роль в разорении Пиллингеров! – сердито закончила она.

Но если Элин была настроена воинственно, то Макс оказался еще воинственнее и не собирался оставлять за ней последнее слово.

– Не говори чепухи, – отрезал он.

– Чепухи?.. – вскинулась она.

– В разорении Пиллингеров виноваты только сами Пиллингеры и законы рынка.

– Похоже, что с тобой законы рынка не так суровы, – съязвила она, вступаясь за любимого отчима. – А мы прекрасно управлялись, пока ты не вышел на сцену и не переманил наших лучших работников!

– Переманил! – в ярости повторил он. – Как ты могла заметить, я плачу приличную зарплату…

– Намекаете на то, что если мы платили бананами, то и остались с обезьянами? – взорвалась она. – Так позвольте напомнить вам, синьор Дзапелли, что мы обучили этих людей…

– И превратили в слишком хороших работников для вашего жалованья, – оборвал он. – Если вы не были достаточно предусмотрительны, чтобы связать их контрактом…

– Мы полагались на порядочность!

– И очень глупо! Первый закон…

Но Элин уже не слушала. Разъяренная его наглой самоуверенностью, она вскочила со стула и вылетела вон. Гнусная свинья! Как он смеет! Хитроумная свинья… острый язык и такой же острый нюх на конъюнктуру!

Вылетев из ресторана, Элин не собиралась возвращаться в машину и зашагала по дороге в противоположном направлении, кипя от злости. Надо было остаться… надо было доказать ему! Но она так возмутилась его высокомерием – Элин совершенно не приходило в голову, что собственное ее высокомерие не уступало Максову, – что была готова залепить ему пощечину.

Когда закололо в боку, девушка замедлила шаг, потом остановилась посмотреть на лыжников, пересекавших снежное поле, вспомнила, что эти гонки называются «лыжный кросс», и начала успокаиваться.

И только тогда Элин подумала, что напрасно обзывает Макса свиньей. Это ей, Элин, подложила свинью ее же любовь. Обычно Элин бывала объективной в любом споре, но любовь сделала ее слишком неуравновешенной, и она уже не могла мыслить разумно.