Вера Армстронг - Из тени в свет...

Ингрид немного расслабилась и кивнула головой. Пальцы Кена скользнули вниз, вдоль ее шеи, затем остановились на плече.

— Еще до того, как ты в тот первый день пришла ко мне домой, я уже любил твой голос. А стоило тебя поцеловать, как мне сразу же захотелось тебя как женщину, хотя я еще не знал, что любимый мною голос принадлежит тебе. Пришедшая ко мне женщина оказалась моей Ингрид, реальным воплощением мечты. Это открытие поразило меня. И день тогда не успел еще кончиться, а я уже понял, что влюбился в тебя. Любовь, однако, явилась для меня неожиданностью, это не то, к чему я стремился, — продолжал Кен. — Я ей даже не слишком обрадовался, потому что мне нечего было тебе предложить, Ингрид. У меня нет никаких оснований думать, что все может перемениться.

Теперь руки, державшие ее, ослабили свою железную хватку, так что при желании она могла встать и уйти.

— Все переменится, Кен! Совершенно точно. Джанет сказала…

— Джанет сказала то, на что рассчитываем мы все: врачи обнадежили, что произойдет перемена к лучшему. Однако… это должно было случиться еще несколько месяцев назад, и теперь надежда становится все призрачнее. И во всем виноват я сам. Не знаю, как и почему, но я сам препятствую возвращению зрения.

— Нет, нет… Это опухоль. Когда она уменьшится…

— Нет. — Кен отрицательно покачал головой. — Ты повторяешь то, что сказал тебе я. Но я не сказал, что мой зрительный нерв не получил серьезной травмы, и слепота не носит необратимый характер. От удара в мозгу возникла опухоль, но опухоль — явление временное, могущее лишить меня зрения на непродолжительный период. Эта опухоль уже начала уменьшаться, и зрение должно было ко мне вернуться. Но этого не случилось. Тогда меня направили к психиатрам, а те дали заключение, что не вижу я только потому, что чересчур напуган. Вообразил, что никогда больше не буду видеть.

— Но это же полнейшая чушь.

— Да, это чушь, но только потому, что мое несчастье во мне самом. Мне нужно перестроиться и выбросить из головы все страхи. Нужно заставить себя расслабиться и не стремиться изо всех сил видеть. Но я не знаю, как это сделать. Я архитектор, и не могу работать, ничего не видя. Не могу быть тем, кем был всегда. Причина трагедии кроется в моей голове, Ингрид. Я ненормальный. Я… — Он смолк, но потом продолжил: — Не знаю, почему говорю тебе все это. Но может случиться так, что положение мое никогда не изменится. И когда я говорю, что мне нечего тебе предложить, я знаю, что говорю. Я могу предложить тебе только свою любовь.

Несколько минут Ингрид оставалась неподвижной, затем оцепенение медленно начало с нее спадать. Кен убрал руки, позволяя ей свободно двигаться.

В тех местах, где Ингрид касалась его тела, осталось ощущение холода и пустоты. Она поднялась. О, как бы ему хотелось видеть ее! Тогда по выражению лица, по глазам он мог бы догадаться, о чем она думает. Где она? Почему молчит? Неужели она ушла, оставив его здесь?

Внезапно он вздрогнул от неожиданности: холодные пальцы Ингрид коснулись его голых ступней.

Кен выпрямился.

— Что ты делаешь?

— Ты же не можешь идти на ужин к отцу Ралфу босиком, — ласково, с упреком в голосе сказала Ингрид, словно Кен был одним из ребятишек в ее классе. Она надела носок на пальцы его правой ноги, натянула на пятку, потом расправила на ноге.

— Левую, — сказала она, похлопывая его по лодыжке.

От волнения у Кена перехватило горло.

— Ингрид! — сказал он хрипло.

Она обняла колено его левой ноги, поставила ступню к себе на бедро и натянула второй носок. Затем он почувствовал, как она всовывает в ботинок одну его ногу, затем — вторую. Встав на ноги, он наклонился и нащупал ее руки. Кен крепко ухватился за них и потянул ее вверх.

— Ты так и будешь молчать? — спросил он. — Никак не отреагируешь на мои слова?

— Мне что-то не верится, что отец Ралф действительно привлек тебя для работы в «Живых голосах», — ответила Ингрид высоким и каким-то напряженным голосом. — Но если тебе этого хочется, Кен, я — за. Как ты понимаешь, нет такого правила, по которому все звонки по телефону должны делаться из церкви.

Кен встряхнул ее за руки.

— Ингрид, я же сказал, что люблю тебя. И поведал всю правду о своем здоровье. Что ты на это скажешь? Конечно, как поступить в такой ситуации, дело твоей совести. Я не имею права тебе указывать. Но ты тоже должна высказаться. Похоже, ты презираешь меня после всего того, что я на тебя вывалил. Я могу не знать, что творится в моей сумасшедшей голове, но что в сердце — знаю точно. Ради Бога, скажи, что подсказывает тебе сердце, и что ты думаешь об этом. Но, что бы ты ни думала, это нужно обсудить вместе.

Кен почувствовал, как содрогнулось ее тело. Она прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Ее начала бить сильная дрожь. Кен крепко обнял ее, пытаясь унять эту дрожь.

— Я люблю тебя, — со стоном произнесла она. — Я очень сильно тебя люблю, Кен! Но мне страшно. О Боже, как я боюсь!

— Боишься того, что я слепой?

— Да! — Она вскинула голову, качая ею из стороны в сторону. — Я хочу сказать, нет!.. Не знаю. Я боюсь твоей слепоты только отчасти. Но, возможно, будет еще хуже, когда ты снова сможешь видеть… Отпусти меня! Я не могу об этом говорить. Не могу справиться с этим сейчас!

Ингрид высвободилась из его объятий, подала ему трость и взяла его под руку.

— Отец Ралф уже ждет нас, — охрипшим голосом проговорила она. Так мы идем ужинать?

Кен удивился: она говорила таким тоном, словно они шли на эшафот.

Кен снова вернулся к жизни, какой бы ограниченной она ни была. Они оба лежали в постели: Ингрид на нем. Ее волосы падали ему на лицо. Он чувствовал ее прерывистое дыхание.

Их близость осталась позади. Кен обнял Ингрид и повернулся набок, укладывая ее рядом с собой. Мягким движением он отвел ее волосы себе со лба.

— Я кое о чем забыл, солнышко.

Ингрид медленно подняла голову, лежавшую у него на плече. Пока что она не была настроена на разговор с ним.

— О чем забыл?

Наконец ей удалось приподнять веки. Кен лежал с открытыми глазами, и лицо его имело сосредоточенное выражение.

— Я забыл про презерватив.

В течение пятнадцати дней, с момента их первой близости, Кен был необыкновенно осторожен, что иногда огорчало ее. Она ведь приходила в такой экстаз от его ласк! Она так распалялась, что не могла ждать!

Ингрид улыбнулась и снова опустила голову ему на плечо.

— Эта неделя не опасная.

Кен глухо рассмеялся.

— Ты знаешь, как называются женщины, которые так говорят? — И, не давая ей ответить, выпалил: — Матерями, Ингрид. Матерями.