Двадцать третье февраля (СИ) - Чередий Галина Валентиновна

Сука, как же я хочу его. Хочу! Развернуть бы сейчас, взобраться, как обезьяна на дерево, как раньше, и направить в себя. Насадиться, чтобы аж искры из глаз, вогнав зубы в твердое плечо, давя вопль, не то соседи точно ментов вызовут. Такое забытое-знакомое ощущение, когда внизу все не только увлажняется, но расслабляется-раскрывается, предвкушая-вспоминая, каково это – принимать его в себе. Испытание не для слабачки, но меня аж узлами крутит от нетерпения испытать это снова. Но нет. У меня тут сегодня важная миссия. Аскета гребанного права стоически воздерживаться лишаю, заодно с э-э-э-эм-мм… определенного рода девственностью. Надеюсь. В смысле, что не пошлет меня со всем этим.

Намылив ладони, принялась скользить по его шее, плечам, вдоль позвоночника, буквально вылепливая очертание каждой вздувающейся в напряжении мышцы, чуть не скуля от головокружительного наслаждения, подкрепляя движения ладоней трением грудью. Напоминая себе каждую секунду, что пока для него, ему, сама нажрусь потом. Яра трясло. Трясло так, что я четко слышала, как он по-звериному зубами клацает. Скользнула пальцами по его ягодицам. Нежно-нежно между ними. Зараза, да он тут словно из дерева вырезан, до такой степени напряжен. Опустилась на колени позади него. Погладила твердые половинки, смывая мыло. Прижалась щекой к одной. Бум!  Яр стукнулся лбом в кафельную стену. Надеюсь, нам ремонт вскоре не понадобится. А и понадобиться – плевала я. Ну, поехали, детка!

– Расслабься для меня, гризли, – прошептала, прикусив и тут же облизав его роскошное полупопие. И одновременно нагло сунула руку ему между ног, обхватывая и, чуть не застонав, взвешивая в руке его тяжелые яйца, что стали поджиматься моментально. И да, я не трогала его ствол пока, но не уловить, что у него стоит, да еще как, было невозможно.

Забив на всякие тормоза и сдержанность, уткнулась лицом прямо между двумя полушариями. Заурчав от жадности и дикого прилива похоти лизнула прежде неприкосновенное тугое, чуть сморщенное мышечное кольцо. Яр взвыл и дернулся отчаянно. Похоже, мог бы – взлетел и потолок макушкой прошиб.

– Рокс!!! – в реве и мука алчного нетерпения, и возмущение. – Что ты дела…

– Подарок вручаю, медведина мой. С праздником тебя! – и приникла снова к его девственной заднице, тут же с силой сжав основание задергавшегося толстого члена.

Само собой, рановато, но у Боевых своя культурная программа на двадцать третье. Так что, берем что и когда есть.

Глава 4

Подъехав к дому, я посидел в салоне минут пять, дожидаясь, пока подперший ширинку болезненный стояк хоть чуть спадет. А все Боев, гад, со своими пробросами про руки и рот. 

 А то я типа совсем дебил и без его гребаных подсказок не знаю, что и как можно… было бы. Если бы я хоть уловил от Рокс намек, что она готова уже. Да я бы морду наглую ей между ног с вечера, как домой приходил бы, засовывал и до утра не вынимал. Вылизывал и дрочил себе, вылизывал и дрочил. Пусть бы она кайфовала, проливалась мне на язык, ничего бы для себя не просил. Да, бля, боюсь, что первый раз мне себя и трогать не пришлось бы. Спустил бы, только вкуса ее хапнув. Только убедившись, что в порядке она там полностью, сунулся бы сначала пальцами.

Руки прямо на руле скручивало, аж скрип на всю тачку только от предвкушения ощутить жар и тесноту Рокс пальцами. Как же я по этому изголодался, почти до одичания. Потому и боюсь самого себя. Ведь меня с ней и раньше накрывало на раз, и в ум, только кончив, и возвращался. Чего только наш первый раз стоил. А если опять так же меня вштырит, только трону… Не-не-не, нельзя такого. 

Я трижды застревал на светофорах, пока сигналить не начинали, ошалевший от этих фантазий пополам с внутренними метаниями. Это же, сука, натура человеческая. Чего себе больше всего запрещаешь, того  сильнее и хочется. И до дома доехал, само собой, с таким штырем железным в штанах и посиневшими яйцами, что хоть башкой в стену бейся. Вот и сидел, распахнув дверцу, чтобы пробрало как следует холодом и притушило все это безобразие. И четко осознавал – больше терпеть НЕ МОГУ. Это *баный предел. Если медвежата спят сейчас, то усажу мою погремушку прямо на стол в кухне и, если не пошлет тут же на хер, вылижу до блеска, бля. От предвкушения вкуса во рту высохло, как в пустыне.

– А ну-ка, сука, в руки себя взял! – приказал сам себе и тут же башкой мотнул. Ну да, самое-то оно сейчас – взять себя в руки. Довел себя до такого, что сожму разок – и спущу. Успокоился, да.

Но, как увидел выскочившую навстречу Рокс, стало совсем худо. Я тряпки этой шелковой на ней будто и не замечал. Стоит передо мной голая, соски торчком, глаза блестят, и пахнет. Пахнет, аж в башке мутится. Смертушкой моей от инфаркта пахнет. Глаза за пару вдохов похотью багровой заволокло. Не сбежал бы тут же – распял бы ее у стены. Ведь уже одна распоследняя извилина в башке работала, и та в полсилы. Остальные в стояк перетекли и выпрямились. Срочно передернуть, пока жену родную не растерзал просто!

Появление Рокс в душе и ее приказ вкупе с прикосновением стали последней каплей. Приговором. Все, п*здец, сдаюсь. Ей сдаюсь. Если сдохну, пока она играться будет, то и хрен с ним. 

Ладонь между лопаток как каленым железом прожгла. Сквозь кожу, мышцы, кости, прямиком на сердце клеймо ее обладания. Руками скользнула по плечам, спине, а у меня весь загривок дыбом, кожа как в огне. Лбом уперся в стену, глаза до искр зажмурил. В паху узлами свело. Поясницу гнуло, будто я шлюха, сто лет нетраханая, готовая подставляться. Член зашлепал по животу, протекая безбожно. Пальцы Рокс прошлись по ягодицам, сжали мошонку, и я зубы чуть не раскрошил, рев сдерживая. Секунда – и подошло. Тронь-дунь-плюнь на головку – и кончу. А уж когда она ртом… языком… прямо туда… Накрыло… Ослеп… Не соображал… Ни рук, ни ног, ни башки – вообще тела всего не ощущал. Только там, где она бесстыдно ласкала меня, все сосредоточилось. Обжигающий язык, горячий бархат. Скользкое немыслимо порочное вторжение. Все сладко-конвульсивно сжалось, но тут же и расслабилось… приветствуя, желая…

Ничего такого раньше… И близко даже… Не хотел никогда… И фантазий не было… До Рокс… Как вообще… такое… Мужик ведь… Зараза моя грешная… Мучительница родная…

От каждого оглаживания ее языка у меня в промежности тянуло. Не привычные жесткие мышечные спазмы, как при стимуляции головки, а мягкие, но мощнейшие волны, что прокатывались по всем нервам. Растягивали их и так же мягко сокращаться заставляли. Мягко, но это реально убивало. Яйца в огне. Пальцы и на руках, и на ногах скрючивает. Голова горит и гудит. Всего дергает, как паралитика. Позвоночник гнет, по нему лава рекой. Задница сама собой оттопыривается в поисках большего. Какой там уже к *баной матери стыд или самцовое возмущение! Я готов стоять так, раскорячившись и подставляясь под все, что Рокс захочет сотворить, до тех пор, пока сердце не остановится и замертво не рухну. А до этого, кажись, пара вдохов.

– Давай, гризли, давай! – повелительный шепот прошелся по обласканным местам, и исчезло давление на члене, наличие которого осознал только сейчас, когда оно пропало, и внезапно разорвало всего. Мотало, швыряло, в пыль расхреначивая. Горло драло от рева. Колени подрубило, рухнул на кафель, слепой, глухой, продолжающий еще дергаться, как под током.

– Живой, медведина? – хрипло спросила Рокс, и только сейчас меня как подкинуло.

– Медвежата! – Я же орал тут, как *бнутый! Наверняка перепугал их бедных!

– Тш-ш-ш! – вцепилась мне в плечи погремушка, удерживая на полу. – Их тут нет, все нормально.

– Что? Как нет?

– Они в бабулиной половине с Боевыми.

Я лупал проясняющимися зенками, усваивая информацию. Мы одни. Дети в порядке. Под присмотром. А мы с Рокс одни. Одни. И она меня хочет. От этого у меня опять встал. За пару вдохов.

– Ско… сколько у нас времени? – прокаркал, разворачиваясь к ней и затягивая на себя.

– Ох! – всхлипнула Рокс, как только я заставил ее проехаться по моему стволу. Мокрая, жаркая, голодная, как и я. – Не… несколько часов точно.