Марина Богуславская - Закат их любви (СИ)

— Не беспокойся, Махидевран, я найду и накажу тех, кто посмел это сделать! Кто бы это ни был — он отправится покорять глубины Босфора зашитым в мешок.

Махидевран хоть немного, но воспряла духом, услышав слова Султана, произнесённые с уверенностью и необычной для него жестокостью. Да, всё правильно, так и должно быть, ведь она — его драгоценная роза, мать его сына, и не защитить её он не может.

Если Сулейман готов казнить любого ради неё — значит, что и эта наложница не станет исключением, если окажется, что это она подкупила да подослала кого-либо из слуг, надеясь свергнуть влиятельную, воистину влиятельную соперницу.

— И ты даже предположить не можешь, кто это был? У тебя нет никого на примете? — голос Падишаха звучал непривычно тихо, но в нём, не смотря на это, она отчётливо слышала плохо скрытую ярость в отношении того, кто посмел подстроить столь жалкую попытку её отравить.

— Нет. Я думаю, что это вновь одна из наложниц, — Султана вздохнула, — ты же знаешь, Сулейман, что они не ведают покоя. Чего только своими длинными языками не наговорят да чего не устроят… — её голос напоминал шелест листвы, а веки, украшенные каймой смоляно-чёрных ресниц, что казались ей, будто свинцовыми, скрывали её глаза, в которых обычно он и читал эмоции, зная, насколько скупа на них Гюльбахар.

— Хорошо, я лично назначу ответственного за это расследование, Султана. Но, думаю, сейчас тебе лучше отправиться в свои покои и отдохнуть, пускай служанки вызовут лекарей и те наблюдают за тобой! — властных голос не дрогнул, не смягчился и ладони его, она видела, были сжаты в кулаки настолько сильно, что костяшки его пальцев побелели. Махидевран Султан не могла не улыбнутся, пускай и слабо да измучено, видя то, как он переживаёт за неё и их дитя.

То и дело боясь потерять сознание в коридоре, Султана, едва передвигая ногами и держась дрожащими руками за стену, медленно направлялась к своим покоям. Головокружение и тошнота мучили её не просто так, ведь Султана, не особо быстро поняв, что с едой что-то не так, успела попробовать сладкий щербет. Проходя мимо комнат гарема, она, понимая, что вот-вот ноги перестанут держать её, слабым голосом подозвала к себе калфу, попросив тотчас привести к ней Хюррем хатун.

— Хюррем Хатун, Махидевран Султан приглашает вас в свои покои… — покорно склонив голову, произнесла калфа, так и не осмелившись взглянуть в глаза новоявленной икбал. Понимая, что та уже возвысилась, и возвысится ещё выше, она испытывала некий стыд и страх, ведь считала что та, имея горячую славянскую кровь и будучи дочерью вольных степей, непременно её накажет.

— Да? Ну, отведи меня к её покоям… — девушка встала, бросив на остальных наложниц пренебрежительно-снисходительный взгляд, и последовала за калфой к комнатам Султаны, в которой ни она, ни другие наложницы гарема отродясь небыли.

Следуя за прислужницей, будущая Султанша оказалась возле покоев Хасеки Махидевран, поражаясь величию резьбы на двери, явно сделанной очень и очень умелым мастером.

Калфа кратко постучала в двери, и, услышав тихое «Войдите», жестом приказала охранникам покоев Гюльбахар Махидевран отворить дверь, пропускай икбал внутрь и оставаясь подле — дабы, случае чего, быть готовой помочь. Лекари ещё не пришли, и, по сему, калфе очень и очень не хотелось накликать на себя гнев Валиде Султан или Повелителя.

— Госпожа, вы звали меня? — не смея подвести взгляд, спросила девушка. Отчего-то на душе было дурно, и внезапное приглашение в покои баш-кадины ситуацию лишь усугубило. Весь её пыл остыл, и если-бы не изумрудные глаза да рыжие, словно огонь, волосы — Султана решила бы, что калфа привела не ту наложницу.

— Да, хатун, звала. Присаживайся рядом… — едва слышно ответила Султана, и Хюррем перевела на неё свой взгляд — столь болезненно-бледной её она не видела, и все мысли о соперничестве мигом испарились. Даже для наложницы, не столь долго жившей в гареме, как божий ясный день понятно, что Хасеки Султан отравили.

— И о чём вы хотели поговорить? — осматриваясь, тихо спросила славянка, стараясь не смотреть на Махидевран и не слышать её непривычно тяжёлое, громкое дыхание.

— Знаешь, хатун, сейчас ты единственная, кто может меня понять, и поэтому только тебе я…могу доверять… — кадын-эфенди горько усмехнулась, пытаясь вернуть зрению привычную чёткость, но мир будто ускользал от неё, из-за чего обстановку вокруг себя она видела и осознавала весьма плохо.

— Простите, но я не понимаю, о чём вы… — непонимающе глядя на баш-кадину, утверждала Хюррем, смотря на неё из-под каймы чёрных ресниц.

— Тебя тоже скоро… как и меня… отравят…

— Ну что вы, Госпожа, никого не отравят. Может, мне лучше позвать придворных лекарей? — Хюррем уже было встала с кушетки, на которой сидела, когда холодная рука Султаны коснулась её запястья.

Черкешенка, окончательно теряя последние силы, едва слышно прошептала наложнице несколько фраз, суть которых навек останется тайной между ними, женщинами Падишаха.

«Если я не выживу, не смотря ни на что, позаботься о моём Мустафе…»

Хюррем заплакала, не зная, что делать, и понимая, что её медленно, но верно охватывает паника. Эта женщина, которую она так не любила, предупредила её об опасности и попросила позаботиться о единственном сыне. Рыжеволосая наложница отлично понимала, что такого доверия не заслуживает.

На звуки всхлипов в покои забежали охранники, и коридор огласил громкий крик «Султане плохо. Немедля приведите лекаря!», калфы подхватили Хюррем, что едва держалась на ногах, заливаясь слезами и прося о помощи.

Сюмбюль, недовольно поджав губы, посеменил к Падишаху, дабы известить, что обе его женщины сейчас не в лучшем положении. Никто не заметил голубоватый пузырёк, зажатый в руке вечно эмоционального евнуха.

Виновница

Уже через час весь гарем говорил о том, что стражники вывели из покоев Хасеки заплаканную Хюррем, что едва держалась на ногах и что-то до боли жалобно шептала. О ненастье Султанши все тактично молчали, пряча улыбки — более Махидевран не помеха, даже если её спасут, а эта Хюррем, как они считали, ни на что не годная, почему не в силах помешать им, прекрасным дамам дворца, сблизиться с Султаном.

Наложницы, открыто не любящие фаворитку Султана, тешились. Горькие слёзы на глазах врага — для них лучше всякого, даже самого сладкого, мёда или вина. Другие, уже утратившие надежду на встречу с Повелителем, жалели икбал. Она выглядела расстроенной по-настоящему, безо всякой фальши и лжи глотала собственные слёзы и смотрела на всех затуманенными, покрасневшими глазами, на фоне которых её радужка цвета зелени выглядела ещё ярче.