Анна Дубчак - Ираидин пансион

И она целовала. Садилась к нему на колени и долго, мучительно долго целовала, смеялась над его неумелостью и неопытностью, а потом, дрожащая и раскрасневшаяся, смотрела на него в ожидании… потом так же молча сжимала маленькие, побелевшие кулачки и, быстро собравшись, уходила: Андрей мстил, и она понимала это.

Но был вечер, когда они поменялись ролями, и если Ольга любила покуражиться и посмеяться словами, то Андрей укорял и жалел молча, страдая за нее, как за себя.

Это был их последний вечер перед самым его отъездом.

Она пришла к нему ближе к вечеру, сразу после дождя. Он навсегда запомнил этот странный, незнакомый запах мокрого тополя за окном. Еще подумалось тогда, что вот так же горько пахнет, наверно, в больничном саду. Ольга, бледная и испуганная, сидела на кровати с опухшим от слез лицом и дрожащими руками нервно приглаживала на коленях короткое, мокрое от дождя розовое платье. Прокушенная губа посинела и вздулась, волосы, закрученные колечками, закрывали пол-лица, и с них стекала вода.

— Мне надо переночевать дома, ты сам понимаешь, но до десяти я побуду у тебя, — Она перевела дыхание. — Мне бы грелку со льдом.

С грелкой на животе, плача и причитая почти в голос, она рассказывала ему о своих мучениях, о пережитом. Она была уже не той хитрулей Оленькой, веселой и беззаботной девочкой. И все равно Андрей знал, что если и страдает сейчас Ольга, то лишь физически, что и сейчас, в этом кошмаре, она находит в себе силы насладиться сознанием своей женской силы, насладиться своим превосходством, своим страдающим «я».

Парня, с которым встречалась Ольга, он знал. Его звали Максим, он учился в том же институте, что и Андрей, только курсом ниже. Каждый раз при встрече с ним он испытывал чувство неловкости и стыда от мысли, что знает о нем много такого, чего не должен знать никто. И в такие минуты ему уже не хотелось быть на его месте, тогда же пропадали и зависть, и «синдром соперника», как шутила Ольга. Да, ему нравилось иногда побыть самим собой.

— Он знает? — осторожно спросил Андрей.

— Нет, и никогда не узнает. Мужчины не любят сложностей. — Она выдавила из себя улыбку, которая показалась чересчур наигранной, надуманной. И все равно он жалел ее, а может, и любил за все это, такую, как она есть. Иначе, думал он, это была бы не Ольга.

Андрей наблюдал из окна кухни, как во дворе играли в лото. Денис Михайлович сгребал в ладонь мелочь, а Ираида Аркадьевна выворачивала наизнанку пустой кошелек.

— Денис, как тебе не стыдно? Ты ж меня по миру пустишь!

— А ты забыла, Ирочка, как давеча разорила меня?

Дина кипятила молоко, Антон катался на велосипеде из кухни в прихожую, где долго разворачивался, сопя и подражая звучанию мотора, потом с разгона залетал в кухню, врезался в табурет или колени матери. Андрей курил в форточку.

— Антон, попроси дядю, чтоб он не курил, — сказала Дина, потом как ни в чем не бывало мягко спросила:

— Говоришь, работать к нам приехал?

Она поддерживала начатый Андреем разговор, как ему казалось, от скуки или из вежливости.

— Да. Только работать что-то не хочется.

— Налить чаю? — неожиданно предложила она. Тоненькая, в своем черном халатике, она уверенно двигалась по кухне, возилась у плиты, раковины и делала все спокойно, легко, и на нее приятно было смотреть.

И тут случилось неожиданное. Дина наливала чай и стояла так близко, что Андрей, совершенно потерявший голову от открывшейся в глубоком вырезе груди, поцеловал ее в плечо. Она замерла, и тогда он поцеловал ее еще раз, но уже в шею.

— Больше не надо, — чуть дыша, прошептала она, и глаза ее заблестели, испуганные, озабоченные. — Слышь, квартирант, не надо.

Вечером он бродил, осматривая город. Маленький, запущенный и грязный, но утопающий в зелени, с деревянными и редкими каменными домишками, он напоминал большую деревню. По улицам важно прохаживались петухи, дорогу то и дело перебегали нервные краснозобые индюки и непоседливые утки. За заборами мычали коровы, от крыш поднимался к закатному небу дым: топили печи. И лишь на самой окраине ровными белыми рядами высились пятиэтажные дома, строгие и голые без деревьев, словно чужие в этой вечерней деревенской тишине. За ними раскинулся во всем своем безобразии гигантский бетонный завод, где Андрею предстояло работать. Новая окраина портила весь вид, и Андрей вернулся на Ореховую с чувством разочарования.

Зоенька варила рыбный суп, и на кухне невозможно было дышать.

— Ты посиди здесь, — сказала она, — покалякаем.

Андрей сел.

— Ираида тебя все ждала, поесть на плите оставила.

— А где она?

— Тсс… — Она приложила палец к губам и заговорщически подмигнула. — Это я одна здесь старая, а они еще молодые… А ты ешь и не смотри на меня…

Из глубины коридора стали раздаваться голоса, детский плач, громкие возгласы, Андрей узнал голос Дины.

— Мучает девку, ирод, лучше бы бросил, ей-богу! — Зоенька тяжело вздохнула. — Не умеют люди жить по-человечески. Радости нет. А где радости нет, там и жизни нет. А какая ей радость? Нет, радость не в этом…

— Там Липатов? — спросил Андрей. — Липатов?

— А кому ж там еще быть-то? Злой мужик, нехороший, а она слабая.

— Чего же он не женится на ней?

— Дурак потому как, вот и весь сказ. Слышь, — она приложила палец к губам, — слышишь, как плачет?

Хлопнула дверь, и на кухню вбежал заплаканный, растерянный Антон. Он поискал глазами кого-то, потом стал пятиться, но вот показалась Дина, и малыш метнулся к ней.

— Идем, маленький, я тебя умою. Ну, чего ты расплакался? Все хорошо, успокойся. Зайчик мой, идем скорее…

Она, всхлипывая, увела Антона в ванную, потом ушла к себе, и Андрей тщетно прождал ее весь вечер.

Ночью он встал и осторожно, чтобы не разбудить спящую Ираиду Аркадьевну, на цыпочках двинулся на кухню. Здесь было свежо: в открытое окно струился нежный аромат ночных фиалок, прохладой веяло от политых клумб. В глубокой тишине чуть заметно плыла, раздвигая черные прозрачные облака, полная яркая луна, обливая густым белым светом потемневшие очертания ветвей.

Андрей с наслаждением вдохнул в себя сладковатый дым.

— Алло! Сереженька? Здравствуй, сынок. Что? Хорошо, спасибо, родной, у меня все нормально. Новости? Да какие у меня, старой, могут быть новости? Вот разве что пальто себе справила зимнее, не очень уж и хорошее, но ты сам помнишь, в чем я прошлую зиму ходила. По магазинам прошлась — ничего подходящего, все с песцами да соболями. Расстройство одно, да и только. Так мне соседка свое старенькое продала. Бери, говорит, по дешевке продаю. Ну я и взяла, перелицевала, лисицу свою просушила, расчесала, и все — готово дело! А то уж совсем срам, дыра на дыре было пальтишко мое. Ты только не подумай, сынок, что жалюсь тебе, я же понимаю, у тебя семья. Вас трое, а я уж одна как-нибудь перебьюсь, да и жить-то мне осталось всего ничего. Да чего там говорить… Я и сама все знаю. Я что сказать-то тебе хотела, сынок, ноги у меня болят, сил нет никаких… Ты бы мне мази змеиной достал, у нас в городе нет, все аптеки обошла. Говорят, редкость это, уж больно мазь хорошая. Ты напиши, купил или нет, а деньги я тебе вышлю. Как Надежда? Ты ей скажи, что машинку зингеровскую, про которую она писала, я ей отдам, как приедете. Мне-то она уж ни к чему. И самое-то главное: как Машенька? Как внучка? Что? Захворала? Чего так? Э-э-х, простудили, чего ж вы так-то, а? Ой, сынок, что-то щелкает, сейчас разъединят… Звони, звони почаще, а то умру, не узнаете!..