Эдриан Маршалл - Дорогая, где Бобстер?

— Я была сегодня в церкви, — призналась я. — Донован Перквилл, пастор, посоветовал мне уехать из города — он как будто предчувствовал, что я встречу это… создание. Бервикцы, по-моему, уже даже не боятся, а ненавидят этих Крейнов. Что происходит, Стю? — Я посмотрела на Стю так, словно он знал ответ на мой вопрос.

Но Стю, хоть и понимал гораздо больше меня в своих «гемах» и «порфиринах», все же не смог мне ответить. Он только посмотрел на меня своим спокойным и твердым взглядом, а потом прижал к себе, да так крепко, что я испугалась, что задохнусь.

— Не надо бояться, Джо, — прошептал он мне на ухо, и я почувствовала, как его теплое дыхание легким перышком щекочет мою щеку. — Пока я рядом, ничего с тобой не случится.

И хотя у меня не было уверенности Стю, хотя я чувствовала себя напуганной и смертельно уставшей, все же мне передалось его тепло и я была бесконечно благодарна ему за бескорыстную поддержку, в которой сейчас так нуждалась.

Очень скоро внизу, под холмом, раздался шум мотора, и Стив отвез нашу троицу — Стю, Нильса и меня — к миссис Мобивиш, которая была несказанно рада видеть меня в добром здравии и относительно хорошем настроении.

Остаток сочельника прошел в милой доброжелательной атмосфере, если, конечно, не считать того, что Стю чуть не сломал себе зуб, по ошибке схватив со стола рождественскую лепешку, которую миссис Мобивиш хранила с самой своей молодости и каждый раз, в канун Рождества, с гордостью выкладывала ее на специальный поднос.

Мы со Стю решили, что я пока буду молчать о том, что случилось со мной. Бервикцы и без того встревожены и возбуждены, к тому же мой рассказ никому и ничем не поможет.

У меня все еще остаются сомнения в том, что Стю безоговорочно поверил в мою историю. Но можно ли осуждать его за это? Ведь в первую очередь он ученый, а наука основывается на фактах, а не на предположениях.

Жаль только, что свою трезвую логику Стю переносит и на те чувства, которые невозможно исследовать, разложить на химические элементы. Теперь я поняла, почему так обиделась, когда Стю устроил мне сеанс психоанализа, нарисовав портрет моего типа мужчин. Он делал это с той же точностью, с какой разбирал бы состав химического вещества. А я живой человек, изменчивый и непостоянный.

Да, в чем-то он прав и меня действительно всегда восхищали люди, к которым все тянутся, как к солнечному свету. Да, возможно, мне хочется украсть для себя частичку этого света, чтобы привлечь к себе внимание, которого в детстве не дали мне родители: отец, поставивший во главу угла карьеру, и мать, поставившая отца на пьедестал.

Думаю, что людей, подобных мне, немало, как и веществ со схожими свойствами в пробирках, над которыми колдует Стю. Но я — человек, а потому способна меняться, способна удивлять и… способна любить».

В окошко, карниз которого уже порядочно завалило снегом, кто-то кинул камешек. Эмми вздрогнула и подняла голову.

Может быть, послышалось? А вдруг это Тайлер?

Она резво подскочила с ящика, подбежала к окну и, протерев замерзшее стекло предварительно согретой дыханием ладонью, посмотрела вниз.

Внизу, по колено в снегу, нападавшем всего за один вечер, стоял Ник. В руках у него Эмми разглядела белоснежную розу на длинной тонкой ножке.

Еще сегодня утром Эмми сочла бы это безумно романтичным поступком и даже позволила бы Нику поцеловать себя где-нибудь в тихом дворике. Но все изменилось с тех пор, а Ник остался прежним Ником: парнем, который думает, что предательство можно загладить подарком, даже таким романтичным, как белоснежная роза на фоне свежевыпавшего снега.

Увидев ее, Ник что-то залопотал, но Эмми ничегошеньки не слышала через закрытое окно. Пришлось взобраться на подоконник и распахнуть форточку.

— Ну чего? — недовольно спросила она.

— Как — чего? — остолбенело уставился на нее продрогший Ник. — Я… э-э-э… хочу, чтобы ты меня простила.

— Э-э-э… — передразнила его Эмми. — Ты бы говорить хоть научился. Я тоже много чего хочу. Только ты в список моих желаний уже не входишь. Попроси Анну, может она тебя туда занесет.

— Ну, Эмми, — жалобно проблеял Ник. — Может, впустишь меня, пока я задницу не отморозил?

— Сходи погрейся к Анне, — фыркнула Эмми, возмущенная такой наглостью. — Она спец по этому делу. Мигом вернет твою задницу к жизни.

— Эмми, я кретин, я имбецил. Я просто придурок. Ну, пожалуйста, прости меня… а?

— Ник, — вздохнула Эмми, впервые за всю историю их отношений глядя на Ника сверху вниз, а не снизу вверх. — Ты думаешь, все так просто исправить?

— А чего тут сложного? — удивился Ник. — Я уже послал Зельски куда подальше. Она, конечно, ревела, но что тут сделаешь, — гордо заметил Ники добавил: — Я же тебя люблю, Эмми. Ты что, дуреха, не веришь?

— Вот именно, дуреха, — нахмурилась Эмми. — Дуреха, что верила. Так не любят, Ник. Любовь совсем другая.

— А какая? — поинтересовался Ник, переминаясь с ноги на ногу.

— Сложная, — вздохнула Эмми. — Иди домой, Ник, не мерзни. Завтра проснешься — и все наладится. Найдешь себе еще какую-нибудь Анну, дело-то недолгое.

— Наладится?! Ты что, продинамить меня хочешь?! Таких, как я, не динамят, запомни, детка.

— А таких, как я, не предают, — бросила Эмми и, не обращая никакого внимания на Ника, который пытался выдать очередное глубокомысленное суждение, закрыла форточку.

Но взяться за дневник ей не удалось: в окно снова полетели мелкие камешки. Вначале один, за ним — другой, потом — третий, четвертый… Отделаться от Ника было не так уж и просто. Но вовсе не потому, что он испытывал к Эмми страстные чувства. Больше всего на свете Ник боялся оказаться «лузером, которого продинамили».

— Вот кретин, — не сдержалась Эмми, а когда в окно ударился пятый камешек, добавила: — Настоящий имбецил.

Шестой, седьмой, восьмой… Господи, откуда он их столько набрал? Как будто специально подготовился.

Наконец нервы Эмми не выдержали, и она снова подошла к окну. На этот раз Ник был не один. Рядом с ним стоял Джордж Даглборо, отец Эмми, и со спокойным, но очень холодным лицом объяснял что-то бывшему парню дочери. Эмми не слышала, что говорил отец, но, судя по всему, его слова возымели на Ника действие.

Он бросил белоснежную розу прямо в сугроб и, приняв независимый вид, удалился. Эмми хмыкнула, глядя на его демонстративно выпрямленную спину. Господи, неужели для человека так много может значить то, как он выглядит в глазах окружающих?

Можно подумать, ты не такая, осеклась Эмми, вспомнив о своих недавних страхах быть брошенной Ником. Видно, когда ты не боишься потерять, ты и не теряешь. Вот и она, Эмми, не потеряла ничего с уходом Ника. И даже спокойно смотрела на его походку, которая еще совсем недавно казалась ей верхом мужского изящества.