Джулия Тиммон - С огнем не шутят

— Будь так добр, — сощуривая горящие глаза, произнесла Ева.

Себастьян еще раз вздохнул, отвернулся к окну и приглушенно заговорил:

— Я никоим образом не хочу обидеть тебя, Ева, и не имею ни малейшего права за что-то осуждать… Но я не совсем понимаю твоего поведения…

Он повернул голову и посмотрел на молодую женщину. Она смотрела прямо на него, и в ее взгляде не было ни стыда, ни раскаяния, ни смущения, лишь искренне недоумение и возмущение.

— В то время, когда мы оба учились в университете, ты ни от кого не скрывала своих пристрастий, — продолжил Себастьян, опять отворачиваясь, — к роскоши, к богатству, к титулованным поклонникам…

Произносить эти обвинительные слова ему было трудно. Но он решил, во что бы то ни стало поговорить с Евой начистоту, чтобы в их отношениях — даже если им суждено закончиться уже сегодня вечером — не оставалось ничего неясного. Себастьян больше не смотрел на Еву, но чувствовал, как с каждой секундой возрастает ее напряжение, как воздух в комнате сгущается, становится невыносимо тяжелым.

— Я ненавижу сплетни, Ева, всегда стремился быть в стороне от женских пересудов и перемывания чьих-либо косточек. Я убежден, что каждый человек волен поступать так, как хочется именно ему. Все мы разные, у всех у нас свои достоинства, свои недостатки…

Себастьян надолго замолчал, собираясь с мыслями.

— Но от рассказов о твоем образе жизни было некуда деться, честное слово. О тебе, о том, во что ты одеваешься, как обходишься с мужчинами, как сильно любишь роскошь и богатство, болтали все без исключения, девчонки и ребята.

Он замолчал, опустил голову и принялся рассматривать рисунок на диванной обивке.

— И как же я обхожусь с мужчинами? — странно холодным, не своим голосом спросила Ева.

Себастьян посмотрел на нее и ужаснулся.

Ее лицо побелело как мел. Свет в глазах померк, губы сжались в тонкую обескровленную полосу.

Он хмыкнул, неуклюже пытаясь разрядить обстановку.

— Ева, только не подумай, что я обличаю сейчас какие-то твои пороки. Ты жила как хотела…

— Так как же я обхожусь с мужчинами? — тем же тоном снова спросила Ева.

— Во-первых, я говорю о прошлом, — пробормотал Себастьян. — Сейчас ты совсем другая…

Ева молча ждала ответа на вопрос.

— А в студенческие годы все утверждали, будто в отношениях с мужчинами ты способна быть жесткой, жестокой даже, — сказал Себастьян, уже начиная ругать себя за то, что завел этот разговор, что пришел к Еве, что вообще приехал в Глазго. — Я не поверил бы во все эти сплетни, клянусь, не поверил бы, если бы не…

Он замолчал, подумав вдруг о том, что ему неизбежно придется впутать в эту историю и Эмили.

— Если бы не что? — с той же пугающей отстраненностью спросила Ева.

— Если бы не слова одной моей подруги, человека, которому я привык доверять с детства, — нехотя произнес он.

— Эмили Трейс, — тихо сказала Ева.

Себастьян опять взглянул на нее. Она выглядела теперь несколько иначе: не мертвецки бледной и безжизненной, а убитой горем. Ее веки были полуопущены, и под глазами лежали темные тени от густых ресниц. Она сидела ссутулившись, как будто ощущала на своих хрупких плечах весь непомерный груз своего несчастья, и смотрела не на Себастьяна, а куда-то в пространство перед собой.

— Да, Эмили Трейс, — подтвердил он. — Понятия не имею, почему она относится к тебе враждебно, но, насколько я понял, у нее есть на то веские причины. Эмили утверждает, будто ты колдунья, будто при помощи магии способна управлять людьми по своему разумению.

Губы Евы скривила печальная усмешка.

— В данный момент, признаюсь, я была бы даже рада, если бы весь этот бред соответствовал действительности, — сказала она, по-прежнему глядя перед собой.

— Я прекрасно понимаю, что своими словами причиняю тебе боль, — извиняющимся тоном произнес Себастьян. — Но, поверь, я сделал это только потому, что считаю тебя теперь своим другом и не хочу, чтобы между нами существовали какие-то недомолвки.

Наступило продолжительное неловкое и тягостное молчание.

Ева пребывала в столь сильном потрясении, что не находила в себе сил оправдываться, возмущаться или возражать. В ее голове почти не было мыслей, в душе царила ледяная пустота. Так просидела она довольно долго, пока пробудившийся голос разума не заявил, что пора вспомнить о чувстве собственного достоинства.

— Я могла бы попросить тебя исчезнуть из моей квартиры сейчас же, ничего тебе не объясняя, и была бы права, — сказала Ева, стараясь казаться твердой. — Только во время тех каникул в Кении и ты стал для меня кем-то особенным, и ты наполнил мое сердце множеством невероятных, незнакомых прежде чувств… — Она сглотнула подкативший к горлу ком. — Поэтому я кое-что объясню тебе, и только после этого мы расстанемся… Навсегда, После этих слов Ева поднялась с кресла и стремительно вышла из гостиной. А спустя несколько минут вернулась с какой-то коробкой в руках.

11

— Итак, слушай, — сказала она, садясь на прежнее место. — Поверишь ты мне или нет, теперь это уже не важно. Но я хочу, чтобы ты услышал мою историю от меня самой. — Она провела ладонями по крышке коробки, с какой-то особой нежностью посмотрела на нее и улыбнулась краешком рта невеселой, навевающей тоску улыбкой. — О том, могу ли я обходиться с мужчинами жестко или жестоко, я и сама толком не знаю. С шестнадцати лет и до того момента, как два года назад я сбежала от него, меня считал своей собственностью небезызвестный тебе Август Уэстон.

Ее сердце переполнилось горечью от чудовищной несправедливости судьбы, но она усилием воли переборола себя и спокойно продолжила:

— Поначалу мне нравилось ощущать себя окруженной заботой и вниманием красивого, прекрасно воспитанного молодого человека. Тогда я была слишком юной и не могла разглядеть в нем склонность к неслыханной ревности, диктаторские замашки. А потом впала от него в слишком большую зависимость, прежде всего эмоциональную и психологическую.

Она усмехнулась, повела плечом.

— Конечно, будь у меня в тот момент побольше смелости, решительности, жизненного опыта, я освободилась бы из этой золотой клетки, но…

Себастьян нахмурился.

— Подожди, подожди, теперь я ничего не понимаю. Ты говоришь, что…

— Пожалуйста, выслушай меня, не перебивая, — строго, даже требовательно попросила Ева. — У меня нет ни малейшего желания с тобой спорить, что-то тебе доказывать. Я и объяснять-то тебе ничего не должна. Но тоже — как это ни странно — не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки.