Сандра Мартон - Пленница пустыни

Разве могло что-либо сравниться с горячей ванной в компании своего возлюбленного, который стер бы само воспоминание о длинном и трудном дне прелюдией к длинной и восхитительной ночи.

Прекрати!

Она не будет думать об этом снова. Не будет убеждать себя в том, что он позвонит, как убеждала все эти недели. Что он придет за ней. Скажет, что на самом деле он любит ее и все, что он сказал ей в последний день, – неправда.

Прошло немало времени, прежде чем она взглянула в лицо реальности, и теперь ей не хотелось от нее отворачиваться.

Кэм за ней не придет. Он даже ей не позвонит. И в этом не было ничего плохого. Ведь он не клялся ей в вечной любви. Он ее не любил. Это она его любила…

И она по-прежнему его любит.

Мысль о том, что она была в городе, где он живет и работает, что стоит ей позвонить, и она услышит его голос, просто убивала ее. Один звонок. Только один. Ей не придется ничего говорить, разве только несколько слов секретарше, а затем она услышит голос Кэма и добавит это воспоминание к остальным.

Внезапно ей показалось, что в воде стало холодно. Она вытащила пробку, вылезла из ванны, завернулась в очень тонкое и маленькое полотенце и открыла дверь…

За которой было темно.

Ее сердце лихорадочно застучало.

Как это объяснить? Она помнила, что оставила единственную люстру в их номере включенной. Даже если бы лампочка перегорела, в комнату должен был литься свет из окна. Она всегда тщательно следила за тем, чтобы окно было заперто – пожарная лестница, на которую оно выходило, не внушала ей доверия, – но она никогда не задергивала тускло-коричневые шторы, пока они с Джинни не ложились спать. Их комната смотрела на кирпичную стену, и заглянуть внутрь никто не мог. Тем не менее слабый свет, проникавший в нее с аллеи, которая проходила внизу, радовал глаз.

Может быть, Джинни уже вернулась? Могла ли она задернуть шторы? Могла ли перегореть лампочка в люстре?

Могло ли все это случиться одновременно?

– Джинни? – В шепоте Леанны были слышны как вопросительные, так и умоляющие нотки. – Джин? Это…

В темноте кто-то пошевелился. Человек. Высокий. Широкоплечий. Мужчина. Объятая ужасом, Леанна сделала шаг назад. Господи, господи, господи…

Луч света ударил ей в лицо. Она издала тонкий, пронзительный крик и вскинула руки, чтобы закрыть глаза.

– Здравствуй, Саломея, – произнес знакомый голос.

– Кэмерон?

Вместо испуга Леанна сразу почувствовала волнение. Он здесь! Он все-таки пришел за ней. Она прошептала его имя, бросилась к нему…

И замерла, когда луч света скользнул вниз по ее телу, с издевательской наглостью замер на ее груди, а затем вновь поднялся к ее липу. Многочисленные вопросы заслонили собой радость, которую она испытала, услышав его голос.

Как он попал в ее номер? Почему он ждал ее в темноте?

– Кажется, ты не очень рада меня видеть. Леанна резко отвернулась от холодного сияния.

– Свет, – сказала она. – Я ничего не вижу. Сноп лучей от фонаря опустился на пол. Она заморгала, пытаясь привыкнуть к темноте. Теперь она видела Кэма, который в сгустившихся сумерках казался пятном ваксы, медленно приближавшимся к ней.

Ее сердце забилось сильнее.

Она так хотела увидеть его, и вот теперь он рядом – но что она, в сущности, знает о нем? Он спас ее жизнь и занимался с ней любовью. А потом разбил ей сердце. Если забыть об этом, то он был для нее незнакомцем. Суровым и опасным незнакомцем.

Казалось, в самом воздухе витает напряжение.

Теперь их разделяли считанные сантиметры. Она быстро сделала шаг назад и уперлась лопатками в стену.

– Не надо, – сказала она, ненавидя себя за то, каким дрожащим голосом это было произнесено.

– Что «не надо», Саломея? – Он говорил бархатистым голосом, но в нем чувствовались какие-то новые, пугавшие ее нотки. – Я по-прежнему жду, когда ты скажешь мне, как ты рада меня видеть.

– Я вообще тебя не вижу.

Так было уже лучше. Она дрожала от страха, но ее голос звучал уверенно.

– Как ты зашел в мой номер?

– Управляющему нужно что-нибудь сделать с этой пожарной лестницей, – процедил он. – А открыть этот оконный замок было проще пареной репы. Как поживаешь, крошка? Если хорошенько подумать, это глупый вопрос. Я знаю ответ. Ты была очень занята.

Он говорил резким голосом, особенно выделив последнее слово. Она подумала о том времени, которое она провела в больнице, но разве это имело значение для мужчины, который сейчас стоял перед ней? Ее Кэмерон был нежным. А этому человеку не было известно значение этого слова.

– Кэм. – Она с трудом сглотнула, чувствуя, что у нее в горле стоит комок. – Почему… почему ты пробрался в мою комнату? Если ты хотел увидеть меня, все, что тебе надо было сделать, это…

– Почему ты решила, что я хотел тебя увидеть? – холодно спросил он. – Мы с тобой хорошо провели время, но этому пришел конец. – Фонарь упал на пол, и он схватил ее за плечи, крепко сжав их. – Я ведь ничего не путаю, нет? То, с чем мы покончили в тот день, когда нас нашли люди Асаада.

Она не ответила; он сжал ее еще сильней и несколько раз тряхнул.

– Отвечай мне, черт тебя побери. Разве не так все было?

На глазах Леанны выступили слезы.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что мне нужны ответы.

– Кэм, пожалуйста, отпусти. Ты делаешь мне больно.

– Ты так не говорила, когда я касался тебя в последний раз.

Она резко вскрикнула от неожиданности, когда он сорвал с нее полотенце и прижал ее к стене, схватив одной рукой за горло.

– Помнишь, Саломея? «Еще, —говорила ты. – Еще, Кэмерон».

Его голос стал жестче.

Он обхватил рукой ее грудь и провел большим пальцем по соску. Леанна сжалась, но ее тело, ее предательское тело, начало таять от его ласк, которые оно так хорошо помнило.

– Не надо, – сказала она, – Кэм, прошу тебя…

– Отлично. Проси меня. Именно этого я хочу от тебя сегодня, Саломея.

Кэм наклонил голову, прижался к ее губам и силой раздвинул их. Ее вкус мгновенно заставил его вспомнить все.

– Продолжай, черт возьми! Проси меня. Скажи мне, чего ты хочешь.

Его рука скользнула вниз по ее животу и обхватила мягкие, золотистые завитки, охранявшие самые интимные тайны ее тела – тайны, известные только ему.

– Этого? Ты хочешь от меня этого?

Он наклонил голову и провел языком по ее соску. Она издала слабый звук, который мог означать как отчаяние, так и удовольствие. Он не знал, что это было, и ему было все равно, все равно… Нет, ему совсем не было все равно.

– Саломея, – прошептал он.

И все изменилось – то, как он ее держал, то, что было у него на сердце. Его рука, до этого лежавшая у нее на шее, оказалась на ее щеке.