Шейла Дайан - Пляжное чтиво

— О, между прочим, я нашел это в лифте сегодня, — сказал Шел, протягивая мне маленькую красную кожаную книжку.

— Что это?

— Не знаю, — сказал он, уставившись на море.

Я взяла книжку и пролистала ее. Страницы с золотым обрезом были озаглавлены "Желтая", "'Зеленая" и так далее. Под ними колонки дат и денежных сумм, выведенных переливчатыми синими чернилами.

— Господи, я не видела таких чернил с тех пор, как закончила школу, — заметила я, доходя до форзаца. Там на строчке, начинающейся отпечатанными словами "Эта книжка принадлежит", стояло имя Марджори Эплбаум.

— Где ты нашел это?

— В лифте, — сказал Шел, не отрывая взгляд от моря.

— Это книжка Марджори Эплбаум.

— Неужели?

— Интересно, как она попала в лифт, — встревожилась я.

— Понятия не имею.

— Ты что-то недоговариваешь, Шел?

— Да, мам. У меня была пылкая связь с Марджори Эплбаум. Я столкнул ее с балкона, когда она пригрозила рассказать об этом моей щепетильной мамочке, и, покидая ее квартиру, захватил на память эту книжку.

Реакция Шела поразила меня, и я не нашлась, что ответить.

— Да, мне действительно пора идти, — сказал он, вскакивая. — Пока. Может, тебе следует отнести эту книжку в полицию.

— Счастливо, Шел, я люблю тебя, — сказала я.

И, взъерошив мои волосы, он ушел.

Я сидела несколько минут, уставившись на книжку. Конечно, он прав. Я должна отдать ее полиции. Шел сам предложил это, и я решительно прогнала мелькнувшую глупую мысль о его связи с Марджори Эплбаум и возможной причастности к ее убийству. Однако почему он так резко отреагировал? И тут я вспомнила о мамтрахалках. Но прогнала и эти мысли.

Я снова просмотрела записную книжку. Самым удивительным было то, что, как и моя рукопись, книжка была разделена на цвета. Цвета пляжных зонтиков?!

Взяв компьютер, я вызвала на экран файл под названием "Розовый". В конце, где Марджори ехала в лифте из кабинета Элиота, я добавила несколько строк…

«В лифте Марджори достала из сумочки маленькую красную кожаную книжку с авторучкой. На верхней строчке новой страницы она написала заглавными буквами РОЗОВАЯ, а на следующей строчке — 15 июля — $100. Затем она убрала книжку и ручку в сумочку, откинулась на перила и уставилась на тикающие над дверью лифта цифры: 3… 2… 1…»

— Есть! — сказала я вслух.

В первый раз с тех пор, как начала писать, я почувствовала знакомый прилив уверенности.

— Именно это я и искала — сюжет.

Я поставила компьютер на столик рядом, закинула ноги на перила и улыбнулась.

Однако через мгновение, когда я попыталась ответить на вопрос, как книжечка попала в лифт через четыре дня после смерти Марджори, моя улыбка испарилась. Я снова подумала о мамтрахалках, но отбросила эту мысль. Не Шел. Не Шел и Марджори. Это абсурд! Не мой Шел! Он еще ребенок.

И тут я вспомнила, как сама сказала Робин о Шеле, что он, кажется, знает больше меня о том, что происходит вокруг, что это меня смущает и даже шокирует. Что он говорил о Бренде Форестер… о Бренде Форестер, соблазняющей юношей. Я вспомнила слова Робин: "Алисон, возьми себя в руки: возможно, он говорил о себе самом".

— Никогда! — сказала я вслух, выпрямляясь. На моем лбу выступили капли пота, к горлу подкатила тошнота.

Я попыталась вспомнить вторую половину пятницы, когда друзья Шела искали его. Где он был? Что он делал?

"Секс. С кем угодно, где угодно, Как угодно", — выпрыгнули из тайников памяти слова Робин.

Я забыла о Марджори Эплбаум, когда писательская фантазия поглотила мое чувство реальности. Я потянулась за компьютером и начала новый файл: "Красный"…

«Бренде Форестер было уже почти пятьдесят, у нее были угольно-черные стриженные под пажа волосы и удивительно похожая на песочные часы фигура, увенчанная большими торчащими грудями.

В пятницу днем она растянулась в полосатом красно-белом шезлонге, посасывая банановое мороженое на палочке. Шел сидел на полотенце рядом и не сводил с нее зачарованного взгляда…»

"… Нет, — подумала я. — Не Шел. Шел — мое дитя. Я пока назову его Шелдон…"

«Шелдон сидел рядом с ней на полотенце, зачарованно наблюдая и шевеля губами, как человек, который смотрит, как ест ребенок. Глаза Бренды были закрыты, а губы ласкали сладкую ракету. Она знала, что Шелдон следит остекленевшими глазами, что его мускулы напряглись. Она повернулась к нему и открыла глаза. Его язык уже свесился изо рта.

— Когда тебе нужно идти на работу, Шелдон? — спросила Бренда.

— Только в половине шестого, миссис Форестер, — ответил он, облизывая холодный густой шоколад со своих губ. — Я работаю до закрытия.

Она не ответила, и он занервничал.

— Сегодня я обслуживаю столики. Иногда я работаю за грилем, но мне больше нравится работать официантом…

— Сегодня довольно жарко, не так ли, Шелдон? Который час, дорогой?

— Около часа, — уверенно ответил он, взглянув на солнце.

— Какой ты умный, Шелдон, — сказала она, дочиста слизывая с палочки мороженое. — Я умираю от жажды. Ты сможешь достать что-нибудь?

В этот момент больше всего на свете Шелдон хотел услужить миссис Форестер — искушенной женщине, которая всегда улыбалась и давала ему хорошие чаевые, когда он обслуживал ее в закусочной, а сегодня пригласившей его посидеть под ее зонтиком…

Шелдон шел по берегу с двумя приятелями в поисках удобного места, когда завопил: "Привал!", и все трое бросили свои вещи на сухой песок и нырнули в прибой. Это не было такой случайной остановкой, какой могло показаться на первый взгляд. Это был тот пляж, где мать Шелдона Алисон сидела под белым зонтиком по выходным и сам Шелдон имел право на отдых. Пляж Башни вообще был любимым местом краткого отдыха юношей, местом обитания мамтрахалок. Так что привалы на этом пляже можно было назвать деловыми. Пока Пит и Джейсон боролись с волнами, Шелдон приземлился у ног Бренды.

— Простите… о, здравствуйте, миссис Форестер! Я не обрызгал вас? — спросил он, вставая и отряхивая песок. Шелдон был больше шести футов ростом и заслонял солнце. Миссис Форестер подняла глаза, чтобы уточнить, кому принадлежит знакомый голос.

— Это ты, Шелдон, да? Хороший денек.

— Конечно. Жарко, не правда ли?

— Действительно. Солнце такое яркое, что я почти не различаю твое лицо.

В свои восемнадцать лет Шелдон, в это лето живущий с друзьями отдельно от матери, был знаком с местными нравами. Не то чтобы у него был личный опыт с мамтрахалками, но он слышал достаточно жгучих историй и был вполне просвещенным юношей. Так что он замечал приглашающие взгляды и неуловимо радушные жесты этих женщин — похотливых одиноких дам Мамтрахбурга.