Паранойя. Бонус - Полина Александровна Раевская

О чем они? Я и сама не знаю. Просто хочется плакать.

Проклятые гормоны! Проклятый Долгов!

— Эй, котенок, ты что, плачешь что ли?

— Нет, — всхлипываю позорно и таки начинаю рыдать.

— Ну, ты чего Настюш, иди сюда, — подойдя, притягивает он меня в свои объятия, и вот тут Настюшу прорывает.

Уткнувшись носом в шею, пахнущую колкими цитрусами, домом и моими мечтами, я плачу навзрыд, потому что устала от переживаний, от борьбы, от бесполезности всех своих усилий и просто от Долгова, которого вряд ли когда-нибудь смогу понять, разгадать и уложить в понятные рамки, но которого буду всегда любить, как минимум, по той же причине — такой вот парадокс. И снова слезы ручьем, и новый виток истерики.

— Ш-ш, котеночек, не плачь, все будет хорошо. Обещаю. Только не плачь, маленькая, — Сережа продолжает что-то еще ворковать, поглаживая мою спину горячими ладонями и оставляя легкие, нежные поцелуи на волосах, а я, наконец, чувствую, как вместе со слезами меня покидает поселившаяся во мне и уже сделавшая ремонт тяжесть. Дышать становиться легче, буря стихает, уступая место тягучей нежности, сахарно-пушистым ласкам, переплетению пальцев и оседающему на коже теплому дыханию, пока Сережа расцеловывает мое зареванное лицо. И в это мгновение, глядя на него такого: трепетного, любящего, моего, — впервые за долгие годы я не чувствую боли из-за привязанности к этому человеку.

— Ненавижу тебя, — окончательно успокоившись, бурчу, не в силах как-то еще выразить весь спектр бушующих во мне эмоций. Сережу, конечно же, это веселит.

— За что, Настюш? — уточняет он с улыбкой, аккуратно стирая с моих щек мокрые дорожки и заглядывая мне в глаза.

— А не за что?

— Ну-у… допустим.

Я фыркаю. Этот человек поразителен, и его не исправит ни старость, ни могила, ни эректильная дисфункция, потому что он в любом случае окажется на высоте обстоятельств и воспользуется ситуацией, пока она не воспользовалась им. В этом, безусловно, Долговский талант, и обычно, он меня восхищает, но сейчас…

Я столько нервов убила, переживая за его душевное состояние, здоровье, думая о том, как справиться с его задвигами, как помочь, а он просто взял, посмотрел на проблему под другим углом и решил, что оно ему на пользу, оно ему надо и вуаля — жизнь прекрасна, а вы там не тупите, подхватывайте волну.

— Бесишь! — шиплю кошкой и прежде, чем Долгов успевает открыть рот, продолжаю негодовать. — Почему последнее слово всегда за тобой?

— А-а ты вон про что, — понимающе тянет он, и голос так и сочится самодовольством и насмешкой.

— Ой, иди к черту! — насупившись и вспомнив, что я гордая, отталкиваю его, но меня быстро ловят и обнимают еще крепче.

— Ну, котенок, не злись. Если тебя утешит, то слово может и за мной, но о чем будет это слово решаешь только ты.

Что ж, я, конечно, гордая и знающая себе цену, но да простит меня мой психолог, сегодня я по акции, ибо продаюсь вот так дешево и сразу.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю, все еще показательно дуя губы, хотя едва держусь, чтобы не расплыться в улыбке.

— Угу, поцелуешь, раз такое дело? — ловя мой взгляд, рокочет Долгов с ленцой, медленно оглаживая ягодицы, отчего я вспыхиваю, будто мне снова восемнадцать.

— Сам целуй, — шепчу, окончательно смутившись под этим пристальным, голодным взглядом.

31

И Сережа целует. Целует так, будто не делал этого вечность, что в общем-то недалеко от истины. Он нетерпеливо зарывается рукой в мои волосы, стягивает их на затылке и жадно сминает губы. Посасывает немного нижнюю, а после перекидывается выше. Ласкает языком, погружая его до головокружения в мой влажный жар, скользит в его тесном пространстве, сплетаясь, играя, дразня. Слизывает мои судорожные вздохи и гладит, гладит, гладит мое тело, будто не в силах насытиться.

Меня пробивает сладкая дрожь и горячее, острое желание почувствовать в себе моего мужчину. Его запах, вкус, ненасытную страсть, грязный шепот, сорванное дыхание и тягучие стоны. Меня плавит от его рваных, хаотичных прикосновений. Внутри все дрожит в горячем, сладком томлении.

Долгов мажет языком по линии челюсти, комкает на мне лонгслив, оглаживая каждый сантиметр моего тела так алчно, дико. Я дрожу, покрываясь колкими мурашками, а внутри все взрывается, рушится от любви и нежности.

Люблю его, так сильно люблю!

Обхватываю его лицо, скольжу ласково по щекам, любуюсь, тону в синих-пресиних глазах и целую с тем же безумием и жаждой.

Возбужденный, теряющий разум Долгов такой вкусный. Не могу оторваться. Вылизываю его рот широкими, мокрыми мазками, мычу от наслаждения, посасывая его язык и вжимаюсь в крепкое сильное тело всей собой — разгоряченной, нуждающейся, влажной.

— Сережа, Сереженька… — повторяю бессвязным шепотом, как заклинание. Втягиваю терпкий запах и скольжу губами по кадыку, прикусывая до цветущих маками следов.

У Сережи из горла вырывает что-то такое утробное, звериное, оно лижет меня горячим огнем между ног, и я начинаю тихо скулить. Всего слишком много: губ, рук, касаний, но вместе с тем недостаточно.

К счастью, Сережа не медлит, подхватывает меня и быстро относит на диван, не переставая целовать и ласкать. Он часто-часто дышит, и все целует, целует, целует, стягивая с меня одежду.

— Подожди… постой, — собираю остатки разума и пытаюсь уклониться от горячих ладоней и губ. — Дети скоро вернутся.

— Еще есть время, — отрезает Долгов хрипло и целует еще более голодно, облизывает всю, заставляя дуреть и выгибаться под ним от нетерпения.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — чуть ли не хнычу, подставляясь, потираясь о член, натянувший домашние штаны. Пытаюсь, забраться под них рукой, приласкать, но Долгов отстраняется, ведет по мне мутным, потемневшим взглядом и, хищно облизнувшись, выдыхает:

— Охуенно красивая, Настюш.

Он снова склоняется надо мной, будто не в силах удержаться. Проводит языком по соскам, сосет их по очереди, как одержимый, доводя меня до исступления, а после резко переворачивает на живот и ставит на четвереньки.

Заласканная, распаленная, дрожащая растекаюсь по дивану и тут же едва не подпрыгиваю, когда Сережа без всяких предисловий ныряет лицом между ягодиц и толкается языком туда, где все течет, пульсирует и ждет его.

Он сразу же лижет широко, одичало и жадно, не жалея слюны и издавая хлюпающие звуки. Это так по-животному горячо и сексуально, что я стону, не переставая, от накатывающих волн удовольствия.

— Нравится тебе, Настюш? — сладко сипит Сережа, растирая пальцами смазку и лаская клитор. Я смущенно мычу, но просяще оттопыриваю зад, подставляясь. Долгов усмехается и, хлопнув меня по ягодице, продолжает вылизывать одновременно трахая пальцами.

— Какая влажная крошка. Хочет и хочет… — приговаривает он