Врач. Жизнь можно подарить по-разному - Аня Вьёри

– Я сейчас расстелю диван, – шепчу Марку, снимая ботиночки с сына.

Марк заносит его в ту комнату, где мы спим, аккуратно укладывает. Не могу не улыбнуться, глядя, как сын раскидывает ручки по подушке. Классная вышла прогулка! Благодаря Марку. Перевожу на него сияющий взгляд.

– Пошли ужинать, – все еще шепчу, касаясь его плеча.

В кои-то веки не стесняюсь и не смущаюсь. Сейчас он настолько близок мне, что я просто улыбаюсь ему и, совершенно счастливая, иду в кухню греть ужин. Мы находились по первое число, но я почему-то полна сил. Что-то напеваю себе под нос и, кажется, даже пританцовываю.

– Ты будешь суп или… – оборачиваюсь и замираю.

Марк стоит в проходе и так смотрит на меня…

– Катя, – выдыхает он, и в следующую секунду я оказываюсь прижата его бедрами к столу.

Не успеваю сказать ни слова, накрывает мои губы, берет в ладони мое лицо, целует, целует, целует, будто пьет и не может напиться!

– Марк! – отрываюсь я от него и вижу абсолютно пьяный взгляд. От близости со мной пьяный.

Да наплевать на все! Я люблю его! Безумно люблю его! Обхватываю руками его шею, подтягиваюсь и впиваюсь в его губы сама.

– Катюшка!

Он смеется. Подхватывает меня за бедра, усаживает на столешницу, прижимается ко мне вплотную, оказываясь у меня между ног…

Каждое его прикосновение обжигает меня: его поцелуи, его дыхание, его пальцы на моей спине. Не отрываясь от моих губ, он медленно спускается под блузку, а я чувствую, что мне просто сводит низ живота от желания, от этих ощущений, от его страсти. Стискиваю его торс бедрами, путаюсь пальцами в его волосах, чуть царапаю его плечи, тяну вверх край его футболки.

– Катька! – шепчет он мне, кусая за мочку. – Ты просто с ума меня сводишь, Катя…

Расстегнулась моя рубаха.

– Марк, – падает на пол его футболка, мои пальцы скользят по татуировкам на его плечах.

Он смотрит за движениями моих рук, лукаво улыбается и снова впивается в мои губы. Опускается ниже, на шею, расстегивает бюстгальтер… А я могу только выдыхать, только стонать.

– Не могу без тебя, – шепчет мне, не отрываясь от моего тела. – Это были три года пытки, Катя, – прикусывает мое плечо. – Ты не представляешь, как ты нужна мне…

– Марк! – его признания пронизывают меня как молнии… Замираю, отстраняюсь. – Но ведь ты же сам, Марк! Ведь это ты нас продал…

Марк

– Что?

До моего перевозбужденного сознания не сразу доходит, что она сказала.

– Что значит «я продал»?

– Ну ты же взял деньги, – она стыдливо запахивает свою рубашку, хмурится, будто вот-вот заплачет.

– Какие деньги, Катя?

– Для Англии? Я… Пожалуйста, не надо… Я… Я все знаю, Марк… Я… – слезы текут по ее щекам. – Я простила.

– Прекрасно! А теперь объясни мне, что ты простила? – меня трясет, хочется орать и бить посуду, но я вижу, что она и так дрожит как былинка на ветру.

Молчит.

– Катя? – давлю. – О чем ты сейчас говоришь?

– О деньгах, которые тебе заплатила Костина мать, – отзывается она еле слышно, – чтобы ты уехал и не возвращался… Он рассказал мне… Я…

– Стоп! – все-таки ору. – Костина мать мне ничего не платила! Вообще с ней виделся только мельком на награждении!

– Марк, – Катя кривится, будто ее ударили. – Ну… Пожалуйста… Давай хоть сейчас не врать друг другу, – всхлипывает. – Костя тогда рассказал мне… Я понимаю, такой грант не выиграть, и…

– Что?!

Мне сносит башню… Вылетаю в комнату… Черт! Даже свет не включить – Мишка спит. Почти на ощупь достаю все свои папки с документами, возвращаюсь в кухню, бросаю их на пол, падаю сам на колени.

Эта… Высыпаю на пол содержимое. Нет, это аттестация. Эта? Цветные бумажки летят в кучу. Нет… Это оформлял интернатуру. Вот! Вот оно!

– Держи! – протягиваю ей.

– Марк, – она присаживается на пол рядом со мной, плачет. – Не надо, Марк…

– Читай! – рычу сквозь зубы. – Английский не забыла? Это письмо и сертификат на награждение. Это, – впихиваю ей в руки банковские выписки, – документы о переводе… Почитай! Почитай, кто делал перевод и откуда! Это был фонд под эгидой Красного Креста. Перевод делался непосредственно в Лондон. Тебе не кажется, что у Свиридовой кишка тонка для такого уровня?!

– Ты хочешь сказать… – листы в ее руках мелко дрожат. – Ты…

– В России мне никто никаких денег не давал, Катя, – констатирую факт, но…

Что-то с ней не так. Она выглядит, будто…

– Катя?

Роняет бумаги, хватается за грудь, за горло. Черт! Она задыхается!

– Катя!

– Марк, – это почти хрип. – Марк… Он же… Он…

– Подожди! – встряхиваю ее, силком поднимаю на ноги. – Стоп! Дыши! Вдох!

Рывком открываю ящик с медикаментами. Черт! У меня даже примитивной валерьянки нет. Ну хотя бы просто вода. Набираю стакан, подаю ей.

– Кать, глоток.

Слушается… Глаза на пол-лица, бледная, зубы стучат по стеклу… Не помню, чтобы у нее были такие приступы.

– Марк, он сказал… – опять хрипит.

– Катя! – опять хватает ртом воздух как рыба.

– Костя мне сказал, что ты продал нас! – выпаливает.

И ты поверила… Не знаю, от чего больнее, от того, что мы расстались на три года, или от того, что она поверила. Как же это все… Почти невыносимо. Молчу.

– Я же звонила тебе… Ты сказал… Ты говорил…

Черт! Опять не вдохнет.

– Кать, глоток воды…

Отвлекается… Дышит…

– Я помню твой звонок, – шепчу ей. – Я был навеселе и нес какую-то чушь, – действительно ляпнул что-то про то, что именно тут возможности, а в России пустота. – А потом уже не мог до тебя дозвониться…

– Ты не приехал, – шепчет.

– Не приехал, – сокрушенно киваю.

Мне доложили, что она выходит замуж. И я, идиот, решил, что больше мне в России делать нечего.

– Должен был… Даже зная, что ты вышла замуж, должен был…

– Ты знал? – она вздрагивает.

– Конечно, – фыркаю. – Не думаешь же ты… – и тут у меня у самого перехватывает горло.

Замолкаю, тру лицо.

– Я хотел приехать тогда же, летом, но… Но фондом был предусмотрен билет только в декабре, а денег у меня не было, – горько усмехаюсь… Такая вот ирония судьбы. – Занять незнакомому русскому тоже никто не спешил. Тем более по такой непонятной для продуманных карьеристов причине. Парни успокаивали, что если девушка любит, то дождется. Но ты… – прикусываю губу до боли. – Ты вышла замуж в ноябре, – мой голос срывается, – и я решил, что прилетать в декабре уже нет смысла…

– Марк, – ее трясет, слезы текут градом. – Марк, ты не понимаешь. Это только потому, что… Я же была…

– Кать! – не могу ее видеть такой, но во мне бурлит уже, казалось, забытая обида и злость. Стискиваю зубы,