Маргарет Мюр - После дождя

А еще лучше проводить даму только до машины. Выдавить из себя пару глупых фраз на прощание. Мол, извини, лапочка, детка, рыбка, киска. Ты такая милая и сексуальная, сладкая как мед. Я просто таю от тебя, как снеговик по весне. Но, к сожалению, сегодня не могу. Табу. Мамочка вообще не разрешает спать с малознакомыми девочками. Она у меня очень строгая. И помахать на прощание рукой вслед удаляющимся красным огням габаритных фонарей, послав вдогонку воздушный поцелуй. А потом, собрав остатки сил, добраться до собственной машины. Сделать несколько дыхательных упражнений из йоги, помогающих прояснить сознание и ускорить реакцию, и вперед, за руль. Какие-нибудь полчаса в транспортном потоке и подъем на лифте до гостиничного номера он выдержит, на одних рефлексах и усилии воли.

7

Серый рассвет проник сквозь незадернутые с вечера шторы и с бесцеремонностью горничной второразрядного отеля разбудил гуляку-постояльца. Роберт поморщился, ощутив все прелести похмелья. Очень хотелось пить, но для этого нужно было встать, что казалось совершенно немыслимым. Он решил потерпеть.

Уже битый час он лежал на кровати, уставившись в гостиничный потолок. В пораженном алкоголем мозгу блуждали обрывки мыслей и воспоминаний о вчерашнем. По счастью, организм оказался железным, а воля стальной. А вот сердце — не камень. Не кремень, не мрамор, не гранит. Хотя не кровоточит, но все же саднит. Он выдержал это нелегкое испытание. Самое трудное, конечно, оказалось прощание с дамой. Даже сослаться на то, что из-за проклятого алкоголя он временно не в форме, и то не получилось. Уж слишком заметной была здоровая мужская реакция на сладкую и манящую женскую плоть. Объяснение с Сюзанной было долгим и сумбурным. Он что-то такое говорил о своих чувствах к другой женщине, о том, что дал священную клятву. Конечно, не забыл упомянуть о том, что она сама достойна высших чувств, что он восхищен ее красотой, но не может предать ту, другую.

Странная и нелепая ситуация. Очень непривычная. Впервые в жизни он рассказывал одной женщине о любви к другой. Одновременно и исповедовался, и оправдывался. Получилось что-то вроде репетиции предстоящего объяснения в этом новом для него чувстве, которое он раньше считал просто выдумкой женщин и поэтов. Потом они долго стояли, обнявшись на прощание, у раскрытой дверцы ее машины. И даже целовались, страстно и взахлеб. Просто чудо, что он все же смог от нее оторваться. Не уехать вместе с ней. Было грустно и даже хотелось плакать. Дама записала номер своего телефона на его ладони. А он снял и отдал ей на память свой шелковый галстук.

Возвращаясь к своей машине, он чувствовал спиной ее взгляд. Она не уезжала. Сидела за рулем, с распахнутой дверцей, как бы оставляя для него возможность возвращения. Если честно, то была какая-то секунда, когда это могло произойти. Он даже начал поворачиваться, но потом остановился, пересилил себя и решительно зашагал дальше, уже не оборачиваясь.

Да, дама оставила номер телефона. Это напомнило ему, что у него есть и другой номер — домашнего телефона Кристины. И почему бы не позвонить ей прямо сейчас? Уже можно, поскольку наступило не просто утро, а скорее полдень. Жаль только, что телефон стоит на письменном столе, а не у изголовья. Какой идиот его так расположил? Это техническое устройство необходимо не только для работы и должно быть доступным в любом состоянии. Так тяжело вставать и шевелить не только конечностями, но и языком. Мускулы затекли, в голове звенит, как будто по ней стучат сотни молоточков. В горле страшная сухость. Налицо все признаки отравления организма. Поскольку в таком состоянии он давненько не бывал, еще со студенческих времен, то оказался не готовым к такой передряге. Даже не запасся аспирином. Надо бы позвонить в обслуживание и заказать кофе и стакан томатного сока.

А после кофе позвонить мисс Блэквуд. Рассказать о совершенном подвиге во имя нее, о том чуде, которое сам произвел, впервые в жизни отказавшись провести ночь с прекрасной дамой ради другой, еще более прекрасной. К тому же не будучи связанным никакими обязательствами, ни моральными, ни юридическими. И, может быть, попытаться повторить по телефону то, что говорил вчера о своих чувствах к ней, но только перед другой женщиной. Вроде бы считается, что по телефону легче объясняться, когда не видишь глаз собеседника. Может быть и так, но не для всех и не всегда. Ему, например, гораздо легче разговаривать, когда видишь реакцию собеседника.

Или не стоит ускорять события? Подождать? Вряд ли сейчас он сможет сказать что-то вразумительное. Для такого объяснения нужен порыв, вдохновение. А сейчас на это трудно рассчитывать. Не то состояние. Как бы все это объяснение не вылилось в бессвязный, маловразумительный бред, превратившись в трагикомический фарс. Как говорится, женщины любят ушами. Поэтому, чтобы не испортить первый эффект, лучше отложить любовную серенаду до лучших времен, чтобы не было потом самому стыдно за несвоевременный и неумелый экспромт.

Может быть, изложить все в письменном виде? Но ведь тоже вряд ли получится. Отвык уже после Итона и Кембриджа от эпистолярного жанра. Художественную литературу читать почти некогда, тем более любовные романы. А документы привык оформлять через секретарш, давая лишь общие указания. Будет очень смешно, если он поручит мисс Блэквуд составить красочное любовное послание для нее же самой, изложив предварительно вкратце направленность и основные положения.

Странно вообще, почему он все время думает о ней, почему постоянно мысленно разговаривает с ней. Так запасть в его душу! Что в ней такого необыкновенного и притягательного? Внешность? Вряд ли. Да, она симпатичная, даже весьма. Но у него и раньше было много красивых знакомых, о которых он быстро забывал после проведенной в постели ночи. Непонятно, а все непонятное настораживает и пугает. Как будто чем-то опоила, околдовала, приворожила. Может быть, она тайная жрица древних языческих культов и черной магии?

Такого у него никогда не было. Неужели это и есть та самая пресловутая любовь, о которой принято так много говорить, но которая не посетила его самого ни разу. Конечно, иногда он признавался в любви, легко и непринужденно, не особенно заботясь о том смысле, который в него вкладывал. Чаще всего, конечно, подразумевая, что речь идет о том, чтобы заняться этой самой любовью. В физическом смысле, конечно. А иначе для чего вообще нужны женщины?

Но вот сейчас, когда он выявил у себя типичные признаки влюбленности, воспетые поэтами, когда почувствовал, как много стоит за этим простым словом «любовь», почему-то сказать об этом открыто стало непосильным. И не потому, что трудно сейчас физически говорить. Очень сложно выразить то, что ты думаешь, то, что скрыто во многом даже от самого себя. В чем боишься признаться даже самому себе.