Дениз Робинс - Сладостная горечь

– Я думаю, – язвительно продолжала Барбара, – что Майк лучше бы отнесся к падчерице, будь ей семь или семнадцать лет. Но Мейбл находится в переломном возрасте, и он не знает, как вести себя с ней.

Венеция знала, что и это правда.

Просто удивительно, как быстро улучшилось настроение Майка, когда уехала Мейбл, и они остались опять вдвоем.

Тем же вечером, заключив Венецию в свои объятия, с обезоруживающей простотой он сказал ей, что очень сожалеет, что порой делается раздражительным, но отныне его милая Венеция будет принадлежать только ему одному.

– Я незаметно сунул Мейбл фунт на карманные расходы, – заговорщически шепнул он.

– Очень мило с твоей стороны, – проговорила Венеция, размышляя над тем, как сделать, чтобы Майк понял, что молодой девушке требуются не деньги, а чуткое внимание.

Не могла она также сказать ему, что как бы сильно она его ни любила, в этот вечер ей страшно недостает Мейбл, и, проходя мимо крохотной спальни, которая будет пустовать три долгих месяца, она почувствовала, как комок подступил к горлу. Нет, он ничего, конечно, не поймет.

Затем в конце ноября у отца Майка случился сердечный припадок и он умер. Венеция только раза два навещала старика и, признаться, мало переживала по этому поводу. Но Майк с явным облегчением узнал о случившимся.

«Бедный старик, – только сказал он. И добавил. – На похороны уйдет уйма денег».

Венеция была шокирована этим замечанием, хотя приучила себя не реагировать на такого рода высказывания мужа.

Похоронив отца и приведя в порядок дела старика, Майк пустился в новые экстравагантности, не имея на то почти никакого права, но, видимо, полагая, что богатая жена именно для этого и существует. Не проходило дня, чтобы Прайсы не устраивали у себя званый ужин, не отправлялись в гости к соседям или не выезжали в театр и на танцы. Каждый уик-энд у них в доме толпился народ. И редко это были друзья Венеции. В основном собирались приятели Майка.

Кое-кто из их окружения нравился Венеции. К примеру, один пожилой холостяк, полковник Уилклоум, с красным лицом, серебристыми волосами и моноклем – точная копия старого английского джентльмена, который произвел на нее впечатление своими изысканными манерами. Его любимым занятием было ходить под парусом, и Майк, еще будучи холостяком, иногда проводил время на его яхте. У Венеции ничего не было общего с полковником, но ей нравилась его галантность и умение старого Уилли располагать к себе. Когда она вспоминала о других знакомых Майка, не принадлежавших к числу любителей охоты, то невольно содрогалась. Так, Мемми и Тед Линнели, кинозвезды, упивались в стельку, покидая дом только тогда, когда уже нечего было пить. Или взять достопочтенную Агату Беллаторп, стреляющую, по словам Майка, как дьявол, и обладающую самым замечательным угодьем, где можно было поохотиться на отличных фазанов. Она ходила по-мужски, коротко стриглась и говорила так, что, несомненно, вызвало бы восторг у завсегдатаев самых грязных кабаков. В компании она отмачивала такое, от чего Венеция, никогда не считавшая себя женщиной чересчур строгих нравов, приходила в ужас. Майк, однако, находил «старую Агги» крайне забавной и настаивал на том, чтобы она всегда присутствовала на их вечеринках.

То же самое можно было сказать о многих других его друзьях, которых Венеция пыталась полюбить и просто не могла. В равной степени бесполезно было ожидать от Майка проявления малейшей сердечности в отношении друзей ее круга. Она вскоре поняла, что страшится даже на часок-другой пригласить Германа Вайсманна в их новый дом.

До сих пор они с Майком не ссорились. «Дорогая, жизнь с тобой просто потрясна», – постоянно заверял ее Майк.

Она верила этому, но что же дальше? На этот вопрос у нее не хватало духу ответить открыто и честно.

В состоянии, близком к панике, она продолжала вести этот образ жизни, находя забвение в объятиях мужа и в тех немногочисленных мгновениях, когда он бывал такой очаровательный и нежный. Это был тот Майк, которого она любила.

Глава 2

В тот вечер Венеция и Майк обедали одни, и это, по мнению Венеции, было приятным разнообразием.

Майк находился в благожелательном настроении, даже в исключительно благожелательном настроении, поскольку на бирже выдался очень удачный день. У них с Тони, объяснил он, вот уже много лет не было такого успеха.

– Скучно там вкалывать, зато удалось подзаработать, – усмехнулся он.

Они съели обед, приготовленный Маргарет, переехавшей вместе с хозяйкой в Бернт-Эш, несмотря на свою нелюбовь к Майку. Подавала молодая испанская девушка по имени Пиппа, в поисках лучшей доли прибывшая с континента. Венеция установила для себя, что служанок-англичанок трудно заманить в такую глушь. Пиппа была забавна, а ее английский смешил всех. Работала она весело и споро. Одна лишь Маргарет с трудом переносила ее. Иностранцев она не любила.

– Мы будем пить кофе в общей комнате, Пиппа, – улыбнулась Венеция девушке.

– Да, сеньора, – ответила Пиппа, устремляя свои большие черные глаза на Майка.

Майк прошел вслед за женой в гостиную, заметив:

– У этой чертовки хорошая фигура, а?

– Да, точеная, – признала Венеция.

– У тебя не хуже, – помолчав, добавил Майк, и обнял ее за талию.

Венеция не имела ничего против физических данных своей прислуги, но то, что Майку вздумалось проводить такие сравнения, сильно покоробило ее. Она подошла к камину и поправила полено на большой решетке. Огненные искры полетели вверх по дымоходу. Венеция молча закурила, глядя, как вошедшая Пиппа ставит поднос с кофе на темно-коричневый столик перед диваном.

Венеция повернулась спиной к Майку и служанке. Она слышала, как муж весело болтает с Пиппой, нарочно коверкая слова:

– Ты… ездить… лошадь… да… нет? Пиппа фыркнула.

– Иго-го… лошадки? Да? – настаивал он.

– Нет, нет! – протестующе воскликнула девушка. Я не любить лошадки… нет!

Венеция обернулась и увидела, что Майк пытается изобразить из себя всадника. Пиппа залилась смехом, затрясла головой, бросила на Венецию наглый взгляд и вылетела из комнаты.

Майк рухнул в кресло, вытянул ноги и закурил сигару.

– Чертовски хорошо здесь, – проговорил он. – Снаружи так холодно. Что ты делала сегодня весь день, милая?

Ничего не говоря, она начала разливать кофе по миниатюрным чашкам, которые раньше принадлежали матери Майка и относились к тем редким и изящным вещам, которые она обнаружила в этом доме. Не зная почему, но ей была неприятна фамильярность Майка с испанской девушкой.

«Я не снобка, – сказала она самой себе. – И дело не в том, что Пиппа находится у нас в услужении, и он слишком часто с ней шутит. Дело в том, что он так легко и свободно относится ко всем женщинам всех классов. Он лишен достоинства и деликатности чувств. А как на него сердиться!..»