Фелиция Флакс - Линия ангелов

Мои одежды валялись там, где упали — возле окна. Я принялась одеваться, зная, что Гарланд на меня смотрит. Его взгляд исподволь касался кожи, ставшей за ночь сверхчувствительной.

— После завтрака жду тебя в холле.

Слова Ангела-city настигли меня уже у двери. Я, не оборачиваясь, кивнула. И вышла.

Кое-как добрела до дверей своей комнаты, удивившись, что они распахнуты настежь. Видимо, вчера ночью я сильно торопилась и даже не потрудилась прикрыть их за собой. Меньше всего хотелось видеть сейчас пронырливого Скарамуша, неизменного утреннего визитера, эту живую батарейку «Энерджайзер». И Скарамуш, наверное, ощутив на дистанции мое плачевное душевное состояние, не спешил нанести визит утренней вежливости, полный шуток, двусмысленностей и жизнерадостного хихиканья, согревавшего кровь. Иногда до булькающего кипятка.

Однако когда я вышла из ванной, традиционный завтрак уже красовался на столе, словно материализовавшийся из параллельного мира. Я с тоской взглянула на воздушные булочки с кремом, бисквиты и джем. Вкусно, но сегодня ничего в горло не полезет. Только кофе, и то, если его, зажмурившись, выпить залпом и в один глоток.

Так я и поступила.

А через час смотрела на встревоженный океан, стоя по колено в пенной прибрежной воде. Волны набегали и ласкали, звали за собой. По ним хотелось прошагать далеко-далеко, в самый центр океана. Интересно, а какой он — центр океана?

Среди зеленых волн мелькала темная точка. Это плыл Гарланд, сильными взмахами удаляясь все дальше. Наверное, в неспокойную воду я шагнула лишь для того, дабы наблюдать за ним. Чтобы окунуться самой — пока не «созрела». Океанская вода показалась мне слишком холодной.

Я смотрела на него очень долго. До слезной рези в глазах. И когда глазам сделалось совсем невыносимо, я поняла, что Ангел-city возвращается. Тогда я кинулась обратно на берег, соревнуясь с набегающими волнами в скорости и ловкости, и приземлилась на бархатистый меленький песок удивительного голубоватого оттенка. Поджала ноги и принялась вновь смотреть на Гарланда. В руках я держала «Никсон». Но я сумела сделать лишь два кадра, а после отказали руки. Они опустились вместе с фотоаппаратом. Я оцепенела, впиваясь очами в открывшуюся картину.

Обнаженный ангел, выходящий из океанской пучины.

Волны как будто разбегались в стороны прочь от каждого его шага. Капли, покрывавшие сильное тело, ослепительно сверкали на солнце. Солнечные блики стекали с гладкой загорелой кожи вместе с водой, высвечивая каждый бронзовый рельеф, каждый «играющий» мускул.

Я зачарованно наблюдала, как он уже на берегу по-кошачьи встряхивает мокрыми волосами, рассеивая вокруг себя миллионы мелких брызг, быстро обтирается полотенцем и надевает солнцезащитные очки. Одежда ему не нужна.

— Почему ты до сих пор в платье? — поинтересовался он, присаживаясь возле меня, боящейся шелохнуться.

Я покосилась сначала на близкую татуировку на мужском плече — на ярком солнечном свете она казалась особенно четкой и впечатляющей — потом на свое миленькое простенькое, в розовый горошек, платьице, в стиле «привет от миссис Уайлд». Жена начальника службы безопасности острова оказалась добрейшей женщиной и пожертвовала пленнице, которую никогда не видела, свое пляжное платье, когда Скарамуш ее об этом попросил. Платье на мне болталось, но в нем я чувствовала себя невероятно легко и не жарко. Наверное, потому, что сшито оно было из тончайшего полупрозрачного батиста. Сквозь него отлично просвечивали ноги и все остальное.

— Не знаю, — отозвалась я негромко.

— Снимай.

Слово прозвучало совсем не как просьба. Я передернула плечами, и тоненькие кружевные лямочки платья немедленно упали. И вместе с ними «упала» бы верхняя часть платья, если бы я вовремя не подхватила ее. Шаловливые лямки вернулись на место.

— А если не сниму, ты порвешь платье? — Я опять покосилась на татуировку. Меня она чрезвычайно тревожила — хотелось дотронуться до нее губами. Может быть, даже укусить.

— Я не хочу расстраивать миссис Уайлд. Не для того она давала тебе платье, чтобы потом получить живописные обрывки. Полагаю, оно ей еще пригодится. — Ангел-city поддел пальцем игривую лямку, и та опять с готовностью спорхнула вниз. — Поэтому я сниму его аккуратно. Аккуратно положу в сторонку, чтобы не помять, а потом…

Пауза.

Очень опасная.

В наступившей тишине слышалось, как шипят набегающие волны и как где-то в невообразимой дали кричит над водой невидимая беспокойная птица.

— Что потом? — Мой голос упал до щекочущего шепота, напоминающего шорохи океана за спиной.

Гарланд не ответил, но его губы сложились в улыбку, изгибистую и точно не его собственную, высоко приподнявшую уголки. И выражение лица сделалось мечтательным. Моя кровь начала густеть.

— Снимай.

Повторная команда прозвучала подчеркнуто ласково. Почти нараспев. Я качнула головой и поднялась. Теплый бриз немедленно вздыбил подол, оголяя нога до колен. Я отправилась гулять по берегу, гадая, сколько шагов мне удастся сделать.

Семь.

А потом я увидела небо, по которому плыли ватные облака. Лежа на спине, на небо смотреть очень удобно. Правда, небеса частично загораживало лицо ангела в солнечных очках, целеустремленно и бережно стаскивавшего платье. Я в этом сложном процессе не участвовала.

Боялась за себя.

— Виновата сама, — донеслось сверху.

— Сама, — эхом отозвалась я, поднимая руки, чтобы обнять говорившего за шею. — И тебе, мистер ангел, теперь ничего не поможет.

Мы расхохотались в унисон. Наш беззаботный хохот прокатился по пустому пляжу и слился со звуками океана. А затем все внешние звуки как будто смолкли. И ничего на берегу океана не существовало, кроме нас двоих.

И вечности.

Кожа, охлажденная океанской водой, требовала горячих ласк. Губы, опаленные солнцем, — сочных поцелуев. Тело, истомленное ожиданием, — плотских страстей.

Я отражалась в черных глазах. Видела себя в них — разгоряченную, бешеную и смеющуюся. Мои пальцы и губы впивались в гладкую мужскую кожу, пропитанную соленой влагой. Замечательный вкус! Я не могла насытиться. Умирала от извечного женского голода.

Я слышала слова, что шептал мне ангел. Но они проходили по краю пылающего сознания, почти не касаясь. И только одно сумело задеть и запомниться — «моя». Это слово повторялось чаще других. И когда я уносилась в иную явь, именно оно, тысячекратно повторенное, звенело во мне…

…С закрытыми глазами я слушала, как Ангел-city идет к водной кромке. Короткий звучный всплеск — это он шагнул в океан. А я не хотела, чтобы вода меня сейчас касалась, чтобы она смыла тот сладострастный пот, который выступил на теле после плотского безумства, тот особый пряный запах, что впитался в плоть. Все это должно оставаться со мной как можно дольше.