Измена. Сколько можно врать? - Аида Янг
— И ты решила его пожалеть. Как мило.
Она закрыла лицо ладонями.
— Я не хотела. Я просто… устала быть на втором плане. Всю жизнь ты — пример, а я — ошибка.
— Так ты решила доказать, что тоже можешь, да? — сказала я спокойно, но внутри всё клокотало. — Молодец. Доказала.
Она подняла глаза — мокрые, распухшие.
— Марина… я правда не хотела тебя ранить.
— Замолчи, — я не повышала голос, просто сказала. — Знаешь, что самое мерзкое? Я защищала тебя всегда. Перед всеми. Перед ним. Перед мамой. А ты — вонзила нож.
Слёзы у неё градом. Мне — ни жалости, ни боли. Просто пусто.
— Он любит тебя, — прошептала она.
— Это не любовь. Это привычка. Он и тебе потом то же самое скажет, когда надоешь.
Я взяла пальто, повернулась к двери.
— Не звони. Не приходи. Не оправдывайся. Всё кончено.
— Марин, мы же сёстры…
— Были.
Дверь за мной щёлкнула тихо, но в голове — будто выстрел. С лестницы доносилось её всхлипывание, но мне было всё равно. В груди — камень и лёгкость одновременно.
Дома было так тихо, что звенело в ушах. Я поставила чайник, но пить не стала. Просто стояла и слушала, как греется вода.
На стене тикали часы, будто издеваясь: «Смотри, всё идёт, даже без него».
Звонок в дверь. Я знала, кто. Даже не удивилась.
Он стоял на пороге — аккуратный, как всегда, пальто, рубашка, тот самый запах его парфюма, который я когда-то выбирала.
— Нам нужно поговорить, — сказал он спокойно.
— Поздно.
— Я виноват, но я не хочу, чтобы всё закончилось вот так.
Я усмехнулась.
— А как должно? Чтобы ты упал на колени и я прослезилась?
— Я… ошибся.
— Не ошибся, а предал. Не путай.
Он прошёл в комнату, сел на диван. Плечи опущены, руки дрожат.
— Она была рядом, когда мы ссорились. Всё как-то само, легко...
— Со мной трудно, да?
— С тобой серьёзно. А я устал быть серьёзным.
— Ну вот, нашёл попроще, — сказала я. — Поздравляю. Только не думай, что я буду смотреть, как ты жалеешь себя.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо.
— Нет. Ты любишь, когда тебя слушают и не задают вопросов. А я больше не такая.
Он опустил глаза.
— Что ты теперь будешь делать?
— Жить. Без тебя. Квартиру продам.
Он поднялся, подошёл ближе, будто хотел коснуться.
— Не трогай, — сказала я. — Даже не смей.
Он замер, потом тяжело выдохнул.
— Я всё равно вернусь.
— Даже не думай. Я тебя больше не жду.
Он ушёл. Без хлопка дверью. Просто тихо, будто боялся, что я передумаю.
Я стояла у окна, смотрела, как дождь стекает по стеклу. Город серый, мокрый, будто чужой. Я держалась за подоконник и думала: как легко рушится то, что строишь годами.
Никаких сцен, никаких истерик — просто пустая квартира, две чашки и запах предательства. И всё равно — в этой тишине впервые стало легче дышать.
Глава 3
Проснулась от звонка. На экране — «Мама». Голос ровный, уставший, но твёрдый, как всегда, когда она что-то решила за всех:
— Марина, приезжай вечером. Надо поговорить. Все будем.
— Кто «все»?
— Я, Тимур… Лена тоже придёт.
— Нет, — сказала я сразу.
— Мариш, не начинай. Мы же семья. Надо поставить точку.
— Точку я уже поставила.
— Ты хоть раз можешь не рубить с плеча? Просто приедь. По-людски.
Щелчок — повесила трубку. Даже не дала ответить. Я ещё минуту сидела с телефоном в руке, глядя в пустую стену. Понимала: пойду.
Не ради них. Ради себя. Чтобы закончить по-настоящему, без шансов на «а вдруг».
К вечеру мама накрыла стол — будто праздник. Запах котлет, укроп, чайник шипит.
Всё, как всегда, только воздух другой — густой, как перед грозой.
Мама суетится:
— Только без криков, ладно? Вы же взрослые.
Я захожу, снимаю куртку. За столом — Лена. Сидит, будто чужая. В глазах ни капли жизни, только вина.
Рядом Тимур. Руки сцеплены, будто на допросе. Ни один не смотрит в мою сторону.
— Ну, я пришла. Что теперь? — спрашиваю.
Мама садится напротив, нервно трёт салфетку.
— Мариш, никто не идеален. Люди оступаются. Главное — уметь прощать.
— Мам, он не опоздал на автобус. Он спал с моей сестрой. Это не ошибка. Это выбор.
Тишина. Даже чайник перестал шуметь.
Тимур подаётся вперёд:
— Я не ищу оправданий. Просто… хочу всё исправить.
— С кем? Со мной или с ней?
— С тобой. С семьёй.
Я усмехаюсь:
— А это и есть семья, да? Когда все за одним столом делают вид, что ничего не случилось?
Мама качает головой:
— Марина, не всё так просто. Лена раскаивается.
— Пусть раскаивается молча. Без зрителей.
Лена поднимает глаза. Голос дрожит:
— Я не хотела разрушить ваш брак.
— Но разрушила. — Я смотрю прямо, спокойно. — Ты знала, что делаешь.
Тимур вскакивает:
— Да сколько можно?! Я виноват, я сто раз сказал! Что тебе ещё нужно?
— Ничего, — отвечаю. — От тебя — ничего.
Он злится, ходит туда-сюда:
— Я человек! Я могу оступиться!
— Конечно. Только ты не оступился, а прошелся прямо по моему сердцу.
Мама вскакивает, вскидывает руки:
— Ну зачем вы так! Всё можно исправить!
— Нет, мам. Не всё. — Я поднимаюсь. — Это не разбитая тарелка, это жизнь.
Беру куртку. Тимур хватает за руку.
— Не уходи. Поговорим спокойно.
— Спокойно? Ты спал с моей сестрой! О чём говорить спокойно? Про твои муки совести?
Он отпускает. Глаза опущены.
— Я думал, ты простишь.
— А я думала, ты не предашь. Мы оба ошиблись.
Мама плачет, Лена всхлипывает. А я вдруг чувствую — ничего. Пусто. Ни злости, ни боли. Как будто всё уже пережито.
— Вы все хотите, чтобы я осталась удобной, — говорю спокойно. — Той, что молчит и варит борщи. Не будет. Я ухожу не потому, что гордая. А потому, что мне противно.
Лена тянется ко мне:
— Марин, подожди…
— Не трогай. У тебя теперь есть он. Вдвоём разбирайтесь.
Я открываю дверь, за спиной снова шорох, мамино «Мариш…», но я не оборачиваюсь.
На лестнице пахнет пылью и её духами — смесь лаванды и вины. И вдруг становится легко. Не радостно, не гордо — просто тихо.
На улице стемнело. Фонари отражаются в лужах, ветер хлещет по лицу. Я иду, слушаю, как под ногами шуршит мокрый асфальт. Телефон вибрирует. Даня. Лучший друг Тимура.
— Ты где?
— Воздухом дышу.
— Ты говоришь как человек, который только что выжил после бури.
— Почти угадал.
— Он мне звонил, изливал душу. Хочешь, заеду? Возьму кофе. Без разговоров. Просто
