Босс для булочки. (Не)Случайная встреча - Полли Уайт
Мальчика… брр!
– Таня, иди работай, – резко говорит Игнат, даже не глядя на меня.
Это приказ. Жесткий и бескомпромиссный. Киваю, чувствуя себя совершенно сбитой с толку, и почти бегу к выходу, стараясь не смотреть на его мать.
Дверь закрываю не до конца, оставляя небольшую щель. Мне нужно понять, что происходит.
Прислоняюсь к стене рядом, сердце колотится как бешеное.
И тут слышу, как голос Валентины Петровны меняется. Становится ядовитым.
– Ну и что это такое, Игнат? Серьезно? Эта… толстуха? Не для того я тебя растила, возила на все эти кружки, вкладывала в тебя все, чтобы ты теперь встречался с такими!
– Мама, – голос Игната звучит так опасно, что у меня по коже бегут мурашки. – Предупреждаю в последний раз. Моя личная жизнь – не твое дело. Вообще.
– Мое дело! – ее голос срывается на визг, но она тут же берет себя в руки. – Ты мое дело! Мое единственное достижение! И я не позволю тебе опуститься до уровня этой… этой…! Она тебе не пара! Наверняка за спиной у нее не один брак! И ещё, прости господи, приплод!
– А кому я пара? – сухо парирует Игнат. – Стервам, которых ты мне всю жизнь втюхивала? И, кстати, что ты забыла в моем офисе? Я в нашу последнюю встречу ясно дал тебе понять, что наши «теплые» семейные встречи окончены.
В кабинете воцаряется тишина. И вдруг раздается приглушенный стон, а потом тяжелый, мягкий звук падения тела на пол.
– Игнатушка… – слабым хриплым голосом шепчет Валентина Петровна. – Таблетки… в сумке… сердце…
Замираю в ужасе. Ей правда плохо?
– Вставай, мама, – голос Игната абсолютно спокоен. – Хватит притворяться. Этот номер не пройдет.
Но в ответ лишь тихие, прерывистые вздохи.
– Боже, – в голове возникает мысль, – а вдруг ей и правда плохо? А он не верит. Вдруг это не притворство?
Сердце выскакивает из груди. Я не могу просто стоять здесь. Врываюсь в кабинет.
Игнат стоит над телом матери, скрестив руки на груди. На его лице отвращение. Валентина Петровна лежит на полу, глаза закрыты, одна рука слабо вытянута вперед.
– Вызови скорую! – почти кричу я, доставая телефон.
– Не трать время, Таня, – устало отмахивается. – Она прекрасно сыграла роль. «Вот до чего ты меня доводишь, Игнатушка».
– Я не знаю, что было в твоем детстве, но сейчас мы не можем рисковать! – пальцы дрожат, я с трудом попадаю по цифрам. – Алло? Скорая?..
Пока диктую адрес и симптомы, краем глаза вижу, как Игнат отворачивается и подходит к окну. Он не помогает, а просто ждет.
– Игнат, – шиплю я, прикрыв ладонью трубку. – Положи ее на диван! Хоть что-то сделай!
Он разворачивается. Взгляд совершенно пустой. Босс подходит, поднимает мать и переносит ее на кожаный диван. Она кажется такой беззащитной, что у меня сжимается сердце. А вдруг я ошибаюсь?
Мы ждем молча. Воздух тяжелый, им невозможно дышать. Я топчусь у двери, Игнат у окна. Минуты тянутся как часы.
Наконец приезжает скорая. Два фельдшера осматривают Валентину Петровну. Укладывают ее на носилки.
– Вы родственник? – обращается один из них к Игнату.
– Сын, – коротко бросает он, не поворачиваясь.
– Поедете с нами?
– Нет. Сообщите, в какую больницу ее отвезут. Я решу все вопросы с оплатой и оформлением.
Его тон не оставляет пространства для дискуссий. Фельдшер кивает, и они уносят Валентину Петровну. Дверь закрывается.
В кабинете снова тишина. Игнат поворачивается ко мне. Выглядит изможденным.
– Ну вот, – говорит хрипло. – Поздравляю. Ты только что стала участницей нашего изумительного семейного театра.
Во мне все закипает. Да, я напугана! Я не понимаю всей подоплеки. Но его холодность и цинизм невыносимы.
– Игнат. Мы сейчас же едем в больницу.
– Нет.
– Что значит «нет»? Твоя мать в больнице! А вдруг с ней что-то случится?
– Ты знаешь, сколько раз она «падала в обморок», когда я в шестнадцать лет хотел пойти с друзьями гулять? Или когда в двадцать пять решил переехать в свою квартиру? – его голос срывается. – Это ее любимое оружие. Удавка из чувства вины и долга. И ты, со своим благородным порывом, только дала ей в руки новый козырь. Теперь она знает, что может играть и на твоих чувствах.
Мне становится плохо. Я представляю этого мальчика, заложника манипуляций собственной матери. И понимаю, откуда в нем это неумение доверять, боязнь привязанности.
– Хорошо, – говорю тихо, подхожу к боссу. – Допустим, ты прав и это спектакль. Но мы не можем этого знать наверняка. Пойми. Я не могу жить с мыслью, что мы оставили человека, которому, возможно, нужна помощь. Даже если этот человек тиран. Я не такая. И не хочу, чтобы ты был таким.
Я вижу, как в его глазах что-то меняется. Каменная маска дает трещину. В них появляется боль. Настоящая, детская, очень глубокая.
– Таня… – он произносит мое имя с таким надрывом, что у меня сердце рвется пополам.
– Мы едем в больницу, – говорю твердо. Беру его большую ледяную руку в свою. – Вместе. Выясним, что с ней. А потом у нас с тобой будет очень серьезный разговор. Обо всем. О ней. О тебе. О нас. Потому что я не готова жить в твоей войне, Игнат. Я хочу быть твоим миром. Но для этого тебе придется открыть дверь и выпустить своих демонов.
Он смотрит на меня. И наконец, пальцами сжимает мою ладонь.
– Хорошо, – он выдыхает. – Поехали.
Глава 21. Объятия, обморок и украденное счастье
Игнат
Я ненавижу, когда она появляется без предупреждения. Это чувство знакомо до тошноты. С самого детства, словно выработанный инстинкт.
И сегодня, в самый неподходящий момент, когда губы Тани еще горят от моих поцелуев, дверь распахивается, и в моем кабинете возникает она. Моя мать.
Кулаки сжимаются, под ложечкой предательски сосет, в голове лишь одно желание – убежать.
– Игнатушка.
Сладкий голос душит. Он полон притворства. Она осматривает Таню холодным оценивающим взглядом, будто сдирает с моей женщины верхний слой кожи. Я вижу, как Таня ежится, и мне хочется встать между ними. Хочется быть ее защитником.
И я делаю это. Целую руку Тани. Заявляю права.
– Моя женщина.
Констатация факта. Внутри все переворачивается. Никогда в жизни я, Игнат Макаренко, так не желал заявить свои права на женщину.
А потом начинается спектакль. Коронный номер матери. «Толстуха». «Не пара». «Приплод». Каждое слово она вонзает с идеальной точностью. Я пытаюсь сохранить холодность, но старые раны ноют, вызывая острое желание крушить все вокруг.
Далее следует (как
