Кэрол Дин - Голос любви

— А сейчас корпорацию возглавляете вы. И тоже не собираетесь доверять мужчинам? — Блю пристально смотрел на нее.

— По-моему, — машинально произнесла Симона, — в этом есть здравый смысл.

— Значит, не доверять людям требует здравый смысл? Скажите лучше, что от этого зависят интересы бизнеса, так будет честнее!

В глубине души Симона понимала, что Блю попал в самую точку. Она вскочила.

— Я не нуждаюсь в ваших комментариях, мистер Блюделл!

— Сядьте, — тихо, но настойчиво произнес он.

— Что?

Он взял ее за руку.

— Сядьте… пожалуйста. Вы правы. Я действительно перешел за рамки дозволенного. Обещаю, что я больше не буду лезть не в свое дело. Договорились?

Симона колебалась. Ей хотелось убежать в свою спальню и зарыться в подушках, но обещанию Блю она почему-то поверила. Колени ослабли, и она села.

— Хорошо. — Голос ее прозвучал неожиданно тихо для нее самой.

— Тогда, может быть, вы расскажете мне о том… — он задумался, — как вы познакомились с Ноланом. — Голос Блю звучал естественно и непринужденно, и Симона сразу же успокоилась.

— А знаете, — произнесла она, — как раз тот же самый вопрос я собиралась задать вам. Согласитесь, ваша дружба несколько необычна…

— Да, пожалуй, многие найдут ее странной, — усмехнулся Блю. — Однако начнем все по порядку. Мы с Ноланом практически росли вместе лет где-то с десяти. Если честно, то нас сдружил сырный пирог его матушки. Моя мама умерла, когда мне было пять лет, так что Иви Смит, по сути, заменила мне мать. К тому же она пекла чудесные пироги… В школе мы учились вместе и более или менее дружили, а затем оба поступили в Гарвард. Потом, не имея за душой ничего, кроме гарвардских дипломов финансистов, мы опять же вместе попали в Нью-Йорк.

Рассказ Блю был прерван появлением миссис Драйзер, которая пришла забрать пустые тарелки и спросить, не желают ли они что-нибудь на десерт. Оба отказались и попросили кофе.

— Почему в Нью-Йорк? — спросила Симона, когда горничная удалилась.

— Нолан мечтал стать актером, а я… — Он остановился. В первый раз Симона видела его колеблющимся.

— Продолжайте, — попросила она, отпив глоток вина.

— А у меня была бредовая идея стать драматургом.

— Если вы об этом мечтали, то почему же вы тогда учились на финансистов?

— Дело в том, что у нас обоих были, видите ли, насквозь прагматичные отцы, которым хотелось, чтобы их сыновья занимались делом, а не ерундой. Впрочем, — он пожал плечами, — не думаю, чтобы они стали особо возражать, если бы мы выбрали себе другой путь.

— И что же случилось в Нью-Йорке?

Блю рассмеялся:

— Там все наши мечты очень быстро разбились в пух и прах. Два года мы болтались без гроша в кармане, а затем я плюнул на свои бредни и подался в брокеры. Нолан промаялся еще год и тоже решил, что диплом финансиста — это единственное, что у него есть, поэтому лучше синица в руках… — Блю улыбнулся. — А дальше, полагаю, вы знаете сами.

Симона молча кивнула, представив двух молодых амбициозных парней в чужом городе, с пустыми карманами, но зато с великой мечтой. Она готова была им завидовать — ее жизненная история была куда прозаичнее.

— В Нью-Йорке вы жили вместе? — спросила она.

— Практически нет. Сначала мы снимали комнаты в каком-то общежитии для артистов, а как только у меня появились деньги, я купил квартиру. И с тех пор как переехал, с Ноланом мы виделись не так уж и часто.

— А когда вы узнали, что Нолан голубой?

— В десятом классе.

— Но это, как я поняла, не повлияло на вашу дружбу?

Блю замолчал, подбирая нужные слова.

— Хотел бы я сказать, что нет, что я всегда был человеком широких взглядов… Но это было бы неправдой. Тогда мне было шестнадцать, и я изо всех сил строил из себя настоящего мужчину. Может, было бы проще, если бы я сам обо всем догадался, но Нолан уже тогда был неплохим актером… Пока однажды за кружкой пива — в шестнадцать лет парни уже начинают баловаться пивком — он сам мне не признался. Помню, он тогда плакал…

— И что же вы?

— Я отшатнулся от него, как от прокаженного, и сказал себе, что нашей дружбе пришел конец.

Глава 6

Симона пытливо вглядывалась в лицо Блю. Боль и вина за старое предательство по отношению к другу безошибочно угадывались в каждой морщинке, в глубине глаз, в натянутости губ. Но ей хотелось знать больше.

— Но потом вы все-таки помирились? — осторожно спросила она. — Что произошло?

— Мой отец, покойный Томас Блюделл-старший, примерно через месяц спросил, почему Нолан давно к нам не заходит. Я сказал ему, что с Ноланом я больше не дружу, потому что, как выяснилось, ему нравятся мальчики. Тогда отец посмотрел мне в глаза и спросил: «Томас, а ты в число этих мальчиков не входишь?» — Блю помолчал, задумчиво потирая лоб. — Я клятвенно уверил его, что нет.

— И что сказал ваш отец?

— Сказал: «Томас, Томас, проблема в одном: тебе надо твердо определиться, какое место в системе ценностей занимает дружба».

— И больше ничего?

— Ну почему? Сказал еще: «Подумай об этом хорошенько, Томас, а после поговорим».

Блю замолчал. Симона ждала, когда он продолжит. Было видно, что слова давались ему нелегко.

— Но я тогда сказал себе, что папаша — просто сумасшедший и что я ни за что не буду дружить с гомиком. До конца учебного года я избегал Нолана — а с ним и его мать. — Блю отвел взгляд. — Впрочем, нельзя сказать, чтобы в глубине души я этим особенно гордился… И так все закончилось бы, но летом мы с Ноланом оказались в одной команде в соревнованиях по парусному спорту — мы оба тогда сходили с ума по яхтам. Однажды в шторм — а шторм был такой, что до сих пор вспоминать жутко, — меня угораздило свалиться за борт, а Нолан нырнул и вытащил меня. На следующий день, когда я пришел его поблагодарить, он отослал меня сами знаете куда.

Симона рассмеялась:

— Могу себе представить. Нолан за словом в карман не полезет.

— Я снова начал, что я перед ним в долгу и все такое, а он сказал, что я тут ни при чем, что он-де просто решил искупаться, а меня вытащил уж так, заодно, чтобы я не засорял собой океан. А то еще какая-нибудь ни в чем не повинная акула съест меня, а потом будет маяться несварением желудка.

— Ничего себе!

— Вот именно, — усмехнулся Блю. — Однако разговор у нас все-таки состоялся. В глубине души я жалел, что порвал с Ноланом, хотя и стыдился в этом признаться. Нолан заявил, что он сожалеет, что оказался недостоин моей дружбы, но он и так уже слишком долго строил из себя не того, кто он есть на самом деле, и больше не собирается этого делать ни ради меня, ни ради кого бы то ни было. После этих откровений я понял наконец, что он чувствует.