Саша Майская - Русский купидон

— Ну, короче… Да!

— Ленка!!! Вы переспали?

— О, нет. Спала я потом, одна и как убитая.

— Ох, это плохо.

— Почему опять?

— Мужчина, который уходит после близости, не желая просыпаться в твоей постели, не готов к серьезным отношениям.

— А я и сама к ним не готова. Мне просто было с ним хорошо, вот и все. И я вовсе не рассчитываю на продолжение истории.

— То есть ты не хочешь, чтобы он еще раз тебя…

— Нет!

— Лена!

— Да. Не знаю. Не знаю я, чего хочу. Просто совершенно точно не хочу получить очередной удар поддых и мучиться еще двадцать лет. Господи, откуда столько писем-то…

— Может, с работы? Давай, посмотрю.

— Наверное, от зрительниц. Мне иногда пересылают сюда. Ты прямо распечатывай и читай, а я буду курицу мариновать.

Тимошкина подвинула к себе пачку конвертов, закинула стройные ноги на табурет и принялась проверять корреспонденцию.

— Так, посмотрим… «Уважаемая Ведущая! Ваша прическа не соответствует вашему внутреннему миру…» — в мусор. «Дорогая Елена! Раньше я считал, что готовить скучно и неинтересно, но после ваших передач у меня открылся несомненный дар…» — в пропасть! «Милая Леночка, всей семьей смотрели вашу последнюю передачу и дружно возмущались вашим коллегой, который пошло острил и заслонял сковородку…» Лен, а они в чем-то правы. Никак нельзя твоего Лопухова редуцировать?

— Нельзя, у него папа в совете директоров. И он нормальный парень, просто любит себя, как и все молодые актеры. В пропасть.

— Хорошо, но я считаю, ты и одна бы прекрасно справилась. Так-с, это у нас что? «К чему бы я ни прикасался — я помню только горячий шелк твоей кожи и мед твоей трепещущей плоти…» Оригинально! Это маньяк, наверное. Смотрит тебя в телике и тихо сам с собой…

— Дай сюда!!!

Лена Синельникова уронила курицу в раковину и стремительно выхватила небольшой белый листок из руки Тимошкиной.

«Я не перестаю думать о тебе после этой ночи. К чему бы я ни прикасался, я помню только горячий шелк твоей кожи и мед твоей трепещущей плоти. Тепло твоего дыхания на моей груди. Вкус твоих губ. Запах разметавшихся по подушке волос. Твой тихий стон… Каждый миг этой ночи впечатался в мою память навсегда. Я вспоминаю о том, что уже случилось, и начинаю придумывать, как это случится в следующий раз. Теперь твоя очередь, сладкая. Ты постучишь в мою дверь, и я открою. Я жду тебя. Не заставляй меня ждать слишком долго».

8

Лена молча сунула листок Тимошкиной и обессиленно опустилась на скамейку.

— Это от него, Туся…

— Bay! Bay!!! ВАУ! Ну почему кому-то все, а кому-то ничего! Вот мне никто таких писем не пишет, а я уж как стараюсь, как стараюсь.

— Что мне делать, Туся? Как мне сопротивляться?

— Лучший метод — раз лежать, два тихо. О чем ты говоришь, Синельникова! Ни одна женщина не может сопротивляться такому мужчине. Это невозможно.

Некоторое время они обе сидели безмолвно, погруженные в собственные мысли, поэтому, когда раздался стук в дверь, обе подскочили как ужаленные и уставились друг на друга.

— Это Макс! Чтоб мне в жизни больше никому не отдаться!

— Но он сказал, что теперь моя очередь идти к нему…

— Может, замучился ждать? Ленка, немедленно смени личико. У тебя на нем написан ужас. Так, все, я ухожу, но буду на связи. Немедленно звони мне, если что.

— Если что — что?

— Если сама знаешь что. Я пошла через черный ход. У тебя нормальное белье? Не хэбэ? Не цветочки? Хорошо бы черные кружева…

— Тимошкина!

— Все-все, ухожу. Ни пуха.

Тимошкина ускакала на цыпочках в противоположный конец дома, а Лена на негнущихся ногах отправилась навстречу судьбе.

Если она сейчас откроет дверь — а она ее откроет! — то эта мука никогда не кончится. Сопротивляться Максу Сухомлинову и тому дьявольскому жару, который от него исходит, возможно только в отсутствие самого Макса. Сейчас он возникнет на пороге и…

Стук повторился, более настойчиво. Лена немедленно разозлилась.

Если он думает, что она деревенская дурочка, изголодавшаяся по мужику и на все готовая ради… в общем, готовая — то он сильно ошибается! Она — уверенная в себе, независимая современная женщина, а каждый глупый дурак в наши дни знает: современной независимой женщине мужик ни к чему. Отлично она прожила эти двадцать лет, проживет и еще сорок.

Внутренний голос немедленно подлил яду:

— А зачем?

Лена внутренний голос проигнорировала, потому что вести бой на двух фронтах у нее все равно сил не было. Набрала воздуха в грудь — и резко распахнула дверь, так что Макс, прислонившийся к ней с той стороны, едва не упал прямо на хозяйку.

— Ох… Салют, Синельникова.

— Здравствуй, Сухомлинов.

— А я вот зашел…

— Зачем?

— Ну… вообще-то ты меня звала в гости.

— Я из вежливости. Заходи, мол, как-нибудь на чай.

— А… понятно. Купаться пойдешь?

— Чего?

— Купаться. Это в воде, я тебе объясню. Находишь побольше воды, снимаешь одежду…

— Сухомлинов, я не расположена выслушивать пошлости.

— Хорошо-хорошо, прямо в одежде погружаешься в воду и совершаешь в ней ритмичные движения всем телом…

— Я сказала!

— Не те, о которых подумала ты. Ты очень испорченная женщина, Синельникова. Я это сразу понял.

— Что-о?

— В смысле, раскованная и естественная. Кроме шуток, пошли на речку?

— Ты меня зовешь купаться?

Макс занервничал. Что-то шло не так, только он не понимал пока, что именно.

— Ленк, я чего-то не пойму — а что здесь такого? Вроде, не зима, на улице жара, на речке попрохладнее…

— Я не могу. Работы много. [Идиотка!] Но спасибо, что пригласил. Все?

Повисла пауза, во время которой Лена лихорадочно соображала, достаточно ли холодно и неприступно она выглядит, а Макс Сухомлинов мрачнел и злился. В итоге он решительно шагнул через порог и схватил ее за руку.

— Лен, что происходит? Что-то не так?

— Пусти сейчас же! Все так, просто… просто мне купаться не хочется. Не хочется, понял? Не в том я настроении, чтоб купаться, Сухомлинов.

— А в каком ты настроении? Поругаться со мной?

— Ничего подобного, я…

В следующий момент негодяйский Сухомлинов стремительно обнял ее и прижал к себе самым недвусмысленным образом, а потом проворковал низким бархатным баритоном:

— А-а, я понял, в каком ты настроении. Я тоже в нем. Сейчас покажу.

Следующие полстолетия выпали из биографии Лены Синельниковой, потому что они с Максом самозабвенно целовались, но все хорошее когда-нибудь кончается, и она смогла взять себя в руки. Оторвавшись от Макса, Лена Синельникова вежливо и настойчиво уперлась ему в грудь руками. На лице у Макса выразилась явная озадаченность.