Галина Яхонтова - Черная роза Анастасии

„Что ни говори, а прав Игорь, когда утверждает, что жизнь должна быть приятной и приносить радость, — думала Анастасия, — именно так: человек должен просто чувствовать удовлетворение от существования, а не искать его, не призывать любой ценой“.

Она пила кофе, самый лучший кофе в городе. В нижнем баре звучала тихая музыка. Немногочисленные в этот час посетители о чем-то мирно беседовали. Можно было догадаться, что о политике, потому что именно в таких красивых местах чаще всего приходят мысли о необходимости государственных переворотов.

И снова — ни одного знакомого лица. Но… не тут-то было. В бар вошла Люба Ладова, завсегдатайка этого дома. Она прижилась в ЦДЛ, как кошка. Бывают такие кошки — не домашние и не бродячие, а которые живут „при“: при ресторане, при кинотеатре, при гастрономе…

— Настюша! Как же я рада! — Она оглядела ее изрядно округлившуюся фигуру. — Как ты похорошела! — воскликнула она, подсаживаясь к столику.

Они пили кофе и слушали музыку.

Настя заметила, что Ладова, в отличие от нее самой, похудела. Или просто черное строгое платье с белым шарфом, украшенным ришелье, давало такой эффект? Теперь Любовь явно „косила“ под декадентку. И эта короткая стрижка, и строгий пробор, и сигаретка, чуть толстоватая для длинного изящного мундштука, кажется, янтарного! А ногти, ногти! Впору рекламировать какой-нибудь лак для вурдалаков.

— Давно тебя не видела, — произнесла Анастасия почти без интонации.

— И я! А знаешь, — перешла она на заговорщицкий шепот, — поговаривают, что ребенка ты ждешь от Удальцова…

Настя ничуть не удивилась ее бестактности.

— Удальцов слишком знаменит, чтобы о нем не „поговаривали“, не правда ли, Люба?

— Так, значит, они ошибаются. Тогда… От Коробова?

— От духа святого. — Настя ответила слишком резко, и Ладова поняла, что попала в точку.

— Ах, хорошо, что он не женат. У тебя есть хоть какой-то шанс… А я столько пережила… Столько…

Настасья не на шутку испугалась, что пережитое Ладова уже успела воплотить в бессмертных строках, которые сейчас посыплются на ее голову. Но нет, Любаша продолжала свой рассказ в разговорном жанре.

— Я ведь тоже… Была немножко беременна. — Она затянулась, но неглубоко, для имиджа. — И вот, приезжаю я в Переделкино под Новый год. А там Петя с этой, ну, с зубодеркой. И с дочкой. Представляешь? — Она сделала круглые глаза.

— Представляю.

— Я дня два ужасно комплексовала, пряталась, старалась не попадаться им на глаза. Даже гулять не выходила. А потом осмелела и все рассказала.

— Что рассказала? Кому?

— Петиной благоверной. Про меня, ребенка и нашего мужа.

— И что же она? — Банальная жизненная история начинала забавлять Настю.

— Она побежала плакаться к Белле Ахмадулиной. Оказывается, они хорошо знакомы. И кому только из сильных мира сего эта стерва не чинила зубы! А Орлов, представляешь, какой подлец, вместо того, чтобы воспользоваться свободой, которую ему эта „зубастая“ предоставила со злости, пришел ко мне и… Нет, не могу дальше говорить. — Большая непрошеная слеза стремительно скатилась по щеке исстрадавшейся поэтессы.

— Что, он тебе сказал какую-нибудь гадость?

— Нет, Настя, нет! Хуже! Он меня ударил. — Она поднесла руку к уху: — Вот сюда. Он разбил мне всю мочку: я едва смогла вынуть сережку из раны. А потом эта больница, аборт. Ах, я столько натерпелась, я столько пережила.

— Все проходит, Люба, — философски заметила Настасья и вздохнула.

— Не все. Я… Я по-прежнему люблю его, — сообщила поэтесса, переходя на колоратурное сопрано. — „Мне б ненавидеть тебя надо. А я, безумная, люблю“.

„Все мужики — подлецы, а все бабы — дуры“. — Настя мысленно произнесла любимую Любину поговорку.

Она с трудом поднялась на свой пятый этаж и нашла в дверях записку: „Настя, заберите пакет в кв. 31“.

В „кв. 31“ жила интеллигентнейшая старушка: гимназистка, институтка, эмигрантка, зечка, а ныне — пенсионерка. В общем, из „бывших“. Хотя теперь все из бывших. Но она из тех „бывших“, которые были прежде всех остальных. На звонок она открыла сразу, не соблюдая никаких правил безопасности.

— Наталья Николаевна, а вдруг бы это была не я, а вор или грабитель?

— А чего мне бояться, девочка, в мои-то девяносто пять?! — резонно ответила Наталья Николаевна, как всегда, аккуратненькая, в темно-синем платье с широким кружевным воротничком.

Она жила с какой-то внучатой племянницей, старой девой, очень похожей на нее саму. Настя иногда даже путала их, хотя племянница была лет на двадцать моложе. У двери стоял большой пакет, и Наталья Николаевна указала на него сухонькой рукой:

— Возьмите, Настенька. Это вам оставил один молодой человек. Он не застал вас дома, а в нашей квартире всегда кто-то есть. Я ведь уже почти не выхожу.

— Что за молодой человек? — с опаской спросила она, припоминая душераздирающие криминальные истории.

Например, историю о чьем-то бывшем супруге, который прислал оставившей его жене взрывчатое устройство в коробке от торта „Птичье молоко“. И виновница разбитой жизни пиротехника, и две ее подруги взлетели на небеса, так и не успев вкусить от чуда „кондитерского“ искусства. „Не дай Бог, Валентин снова что-нибудь изобрел“, — пронеслось у нее в мыслях.

— О! Тут есть визитная карточка. Он на ней записку оставил… На обратной стороне. Милый такой человек. Молодой. — Старушка стала искать карточку. — Ах вот.

„Поцелуев Николай Петрович, — прочла Настя, — владелец магазина „Купидон“. И на обратной стороне: „Настя! Женя оставил мне „мэсидж“ — заботиться о вас. Не обессудьте, если что не по вкусу. Позвоню“.

— Приятный такой юноша, — продолжала Наталья Николаевна, — похож слегка на штабс-капитана Воронцова… Впрочем, вы его, наверное, не знали.

Выцветшими глазами старушка смотрела вдаль. В бесконечность.

„Какой же он юноша? Поцелуеву уже лет под сорок“, — думала Настя. Но потом сообразила: для Натальи Николаевны он просто младенец! Она выхватила из пакета первое, что лежало сверху — головку какого-то заграничного сыра — и протянула Наталье Николаевне:

— Это вам. К чаю.

— Благодарю, милочка! — Наталья Николаевна с достоинством приняла дар, потом поднесла сыр к лицу, изящно принюхалась и умозаключила: — Настоящий швейцарский! Сто лет такого не едала!

Анастасия улыбнулась, потому что старушка преувеличила совсем чуть-чуть.

— Алло! Настя-ханум? Это я, Улугбек! Привет тебе от Зульфия-ханум и Амина-ханум! — Голос у приверженца шариата, как всегда, был радостный.