Дениз Робинс - Лоренс, любовь моя

Он отхлебнул чаю, наблюдая за мной тем пристальным взглядом, который так будоражил меня.

— Хочешь сказать, что в наше время все эти годы тебя держали как узницу в монастырской школе за границей?

— Полагаю, что так и было.

— И другой жизни ты не знала?

— Нет, — призналась я. — Хотя это не было для меня таким тяжелым испытанием, как можно подумать, потому что я попала туда в семь лет и не знала ничего другого.

— Удивительно! — Он поставил чашку на блюдце. — Куришь? — Он хотел было протянуть мне пачку сигарет, потом убрал ее. — Ах да, помню, что не куришь. Теперь тебе девятнадцать, и это означает, что ты провела в школе двенадцать лет. И никогда не выходила за ее пределы?

— Каждое лето мама возила меня на море в Бельгию.

— Даже не бывала в гостях у других девочек?

— Нет, мне не разрешалось. И надо признать, это казалось мне очень странным. — Я была рада открыть свое сердце такому мужчине, как Лоренс. — Все так непонятно, тебе не кажется? Я имею в виду то, что мама не позволяла мне приезжать на каникулы, как это делали все другие ученицы, и напустила на все столько туману. Я даже не знаю, кто мой отец!

Лоренс Бракнелл больше не смотрел на меня. Он уставился в чашку и закурил сигарету. Потом заметил, не глядя мне в глаза:

— Наверное, лучше оставить этот разговор.

— О, но мне бы хотелось поговорить еще, если только ты можешь рассказать что-нибудь обо мне. Я имею в виду… ты же внучатый племянник сэра Джеймса и, наверное, часто бывал в Большой Сторожке, по крайней мере, после университета. Что за тайны мистер Б… то есть Лоренс? Например… — упорствовала я, несмотря на все предупреждения держать рот на замке, — вот ты сам не стал говорить мне, кто утонул в Горьком озере, а кое-кто еще сказал, что место это проклятое, но никто ничего не объясняет, и даже моя мать относится ко мне как к ребенку, который не должен задавать никаких вопросов и получать на них ответы. Мне девятнадцать, и я думаю, настало время для объяснений. Моя мать — всего лишь экономка в Большой Сторожке. Как она умудрилась оплатить мое дорогостоящее образование в Брюсселе? Или поездку домой? Или… или все остальное, — закончила я, заикаясь.

Теперь Лоренс уставился на меня. Мне стало не по себе из-за того, что щеки мои полыхали, и еще потому, что я наговорила много лишнего. Но когда он заговорил, в голосе его послышалась мягкость:

— Бедняжка! Бедная Вера!

— Не надо жалеть меня! — вспыхнула я. — Просто я надеялась, что ты не такой, как все остальные. Но ты и в поезде перестал говорить со мной, как только услышал мое имя, и я начинаю думать, что Роуланды в прошлом сделали что-то, позорящее их.

Лоренс Бракнелл поднялся и произнес:

— Нет ничего такого. По крайней мере, ничего, что было бы мне известно. И уж точно ничего, порочащего тебя. Но действительно, есть кое-что, о чем лучше промолчать. Не выйдет ничего хорошего, если начать рыться в прошлом. Надо смотреть в будущее.

Я сделала попытку засмеяться:

— Не думаю, что у меня есть какое-то будущее в Восдейле.

— Тебе стоит найти друзей подходящего возраста, — посоветовал он, надевая пальто. Я хотела было возразить, что он сам не намного старше меня, но он больше не желал разговоров. Он снова замкнулся в себе. Все было тщетно. — Что ж, пора мне вернуться к работе. Поедешь на автобусе? Показать, откуда он отходит?

— Нет, спасибо. Я сама в состоянии приглядеть за собой.

— Это точно, — многозначительно рассмеялся он, но смех этот не нашел отклика в моей душе. Он обидел меня.

Я поднялась и высказалась довольно резко:

— Хочу повторить, что мне девятнадцать и за мной не надо приглядывать.

Он не потрудился ответить на это, коротко попрощался, сказал, что заплатил за мой чай, и удалился.

Сначала я хотела побежать за ним и заставить взять мои деньги, потом решила, что это будет выглядеть глупо. Но удовольствие от встречи с ним испарилось к тому времени, как я подошла к автобусной остановке, и на пути обратно я вновь почувствовала себя одинокой. Все, что я поняла, — это то, что мне никогда не удастся найти настоящего друга в лице Лоренса Бракнелла. Он дал мне понять, что гораздо старше и мудрее маленькой Веры Роуланд. Мои мысли обратились к ужасной Рейчел Форрестер, которая запросто могла позвонить ему среди ночи и сказать, как она соскучилась. Я была абсолютно уверена, что между ними что-то есть.

Когда Унсворт привез меня домой, я окончательно погрузилась в черную депрессию.

Мама заметила это за ужином.

— Не знаю, что и делать с тобой, Верунчик! — вздохнула она. — Начинаю подумывать, что привозить тебя сюда было большой ошибкой. Здесь так мало развлечений.

— Было бы лучше, если бы со мной не обращались как с неразумным дитятей, — проворчала я в ответ.

Мама засмеялась. Она чинила белье, и я взяла нитку с иголкой, чтобы помочь ей. В доме все еще сохранилось много великолепных расшитых простыней с инициалами «Дж. и «Г.». Я никогда не видела таких. Джеймс и Грейс. Странно было думать, что это были те самые простыни, которые входили в приданое юной Грейс. Бережная ручная стирка, без всех этих современных машин, продлила их жизнь на долгие-долгие годы. Но теперь и они нуждались в починке.

На мое замечание по поводу отношения ко мне окружающих мама ничего не сказала, и тут я вдруг вспомнила легенду о Черной Собаке. Я знала, маме не нравится, когда я задаю вопросы, но в этом случае я не увидела ничего такого.

— О, это старая сказка! Ее даже напечатали в некоторых путеводителях. Ерунда все это, — отмахнулась с улыбкой мама.

— Хочешь сказать, что никто на самом деле не видел Черного Пса и он никому не лизал руки в темноте? — Я была разочарована.

— Конечно же нет!

Романтик в душе, я настаивала на своем:

— Но я верю в это. Буду ждать полнолуния, и тогда проверим, придет ли ко мне несчастное животное.

— Надо же, несчастное животное! Убийца! — заметила мама.

— Это его злой старикан натаскал, вот он и был таким. А теперь душа его полна раскаяния.

— Боже, милая моя! — воскликнула мама, качая головой. — Неужели ты никогда не изменишься! Всегда была впечатлительной маленькой девчонкой! — Я пожала плечами, а она продолжала: — Кроме того, я не верю, что у животных есть душа.

— А я верю, — упрямилась я, — и если я увижу эту собаку, то поглажу ее. Я не испугаюсь.

Мама снова рассмеялась. Это разрядило атмосферу и прогнало печаль. Мы, болтая, хорошо провели время за ужином.

Но счастье мое было недолгим.

Я умылась и вышла подышать свежим воздухом. Стояла чудесная звездная ночь. И вдруг за углом, на дороге у парадного подъезда, я увидела старенький «остин» Лоренса Бракнелла. Я различила фигуру стройной рыжеволосой Рейчел, и в ночной тиши отчетливо прозвучал ее голос: