Пышка, не верь лютому! (СИ) - Тверская Эрика

Эти слова, это презрительное «корова», прозвучавшее в момент абсолютной власти Макса над ним, словно подлило бензина в огонь. Ярость Макса достигла точки кипения.

— Ах ты тварь! — его рык был полон не только гнева, но и горького, жгучего разочарования. — Я пригрел змею на своей груди! Доверял тебе! А ты… ты посмел прийти сюда? Посмел поднять на нее руку?!

Он с такой силой тряхнул его, что у того стукнулась голова о стену. —Ты знаешь, КТО она сейчас?! — закричал Макс ему в лицо, и в его голосе впервые прозвучала не только ярость, но и нечто большее — священный, яростный ужас за меня, за нашу тайну, которую этот человек едва не нарушил своим нападением. — Ты понимаешь, что ты мог натворить?!

Он больше не спрашивал. Он обвинял. Приговор уже был вынесен. В его глазах горела та самая, знакомая мне по телефонному разговору, холодная жестокость, помноженная на слепую, инстинктивную

нужда защитить то, что было его.

Я стояла, прислонившись к стене, и не могла пошевелиться, наблюдая, как человек, с которым я только что делила безмятежный ужин, превратился в древнего мстителя, готового разорвать угрозу своими руками.

И впервые я не просто боялась его. Я боялась за него. И за то, что он сейчас сделает.

Макс не сводил с него ледяного взгляда, его пальцы все еще впивались в грязный воротник рубашки бывшего партнера. Казалось, он секунду колебался, разрываясь между желанием тут же, на месте, учинить расправу и холодным расчетом.

— Пойдём со мной, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что у того даже не возникло мысли сопротивляться. Он просто обмяк, поняв всю бесполезность борьбы.

Макс силой выволок его из номера, даже не оглянувшись на меня. Я осталась стоять у стены, дрожа всем телом, слушая, как их шаги затихают в коридоре.

Через окно, выходящее на подъездную дорожку отеля, я увидела, как Макс, все еще не выпуская свою «добычу», одной рукой достал телефон. Он продиктовал всего несколько фраз, коротких и отрывистых.

И тогда началось нечто нереальное.

Буквально через пять минут, словно из-под земли, из темноты ночных улиц вынырнула целая процессия. Восемь больших, матово-черных джипов, бесшумных и грозных, как танки, выстроились в идеальную линию перед отелем. Их фары были притушены, номера скрыты.

Из ближайшего джипа вышел крупный мужчина в темном костюме. Его лицо было непроницаемо. Макс что-то коротко сказал ему, кивнув на своего бывшего партнера, который теперь выглядел совсем маленьким и жалким на фоне всей этой мощи.

Мужчина молча кивнул, открыл заднюю дверь джипа. Бывшего партнера буквально впихнули внутрь, как мешок с мусором. Дверь захлопнулась.

И тогда произошло самое невероятное. Макс повернулся к водителю, и… пожал ему руку. Деловое, короткое рукопожатие, полное взаимного понимания. Не как с подчиненным, а как с равным. С коллегой по темному ремеслу.

После этого он развернулся и пошел обратно ко мне. Джипы тронулись с места абсолютно синхронно и бесшумно растворились в ночи, увозя с собой проблему. Как будто их и не было.

Макс поднялся ко мне в номер, его лицо было спокойным, будто он только что вынес мусор, а не организовал похищение человека. В его глазах не было ни ярости, ни волнения. Только уверенность и легкая усталость.

Он подошел, обнял меня, прижал к себе. — Все кончено, Юленька. Он больше никогда не появится. Никто не посмеет тебя тронуть. Никто.

И я поняла, что это была не просто утешительная фраза. Это было обещание. И для него оно было так же естественно и неоспоримо, как восход солнца над морем за нашим окном.

Глава 8

Глава 8

Девять месяцев пролетели как один долгий, тревожный и прекрасный сон. И вот он лежал у меня на руках — маленький, теплый комочек, пахнущий молоком и нежностью. Прохор. Мы назвали его Прохором. Сильным, старинным именем, каким и был его отец.

Он был удивительно похож на Макса. Такие же густые, темные волосики, обещавшие со временем стать непослушной шевелюрой. И главное — взгляд. Его темные, серьезные глазки, казалось, уже видели больше, чем положено новорожденному. В них была та же глубина и та же необъяснимая теплота, что прорывалась иногда в глазах его отца сквозь всю суровость.

Макс почти не отходил от нас. Он мог часами просто сидеть рядом, молча наблюдая, как я кормлю сына, как он спит. Его огромная, привыкшая к жестокости рука с невероятной бережностью касалась крошечной ладошки Прохора. В эти моменты он был не грозным хозяином империи, а просто отцом.

Именно в один из таких тихих вечеров, когда Прохор сладко посапывал в своей колыбели, а Макс проверял работу на своем вечно молчащем телефоне, он вдруг странно хмыкнул.

Я подняла на него вопрошающий взгляд. —Что-то случилось?

Он медленно повернул ко мне экран. На нем было открыто смс-сообщение с незнакомого номера. Текст был коротким и простым: «Поздравляю с наследником, брат. Крепкого ему здоровья. Рома».

Ледяная тишина повисла в комнате. Откуда он узнал? За ним следят? Он просто угадал? Или... это было не поздравление, а тонкое, замаскированное напоминание? Напоминание о том, что прошлое никуда не делось, что оно где-то там, за стенами этого особняка, и помнит о нас.

Я посмотрела на Макса. Его лицо было каменным, лишь в уголке глаза дрогнул крошечный мускул. —Откуда... — начала я, но он перебил меня, опуская телефон.

— Неважно, — сказал он тихо, но с той самой железной интонацией, что не оставляла места для вопросов. Его взгляд скользнул по спящему Прохору, и в нем вспыхнул тот самый, знакомый мне огонь — жадный, защитный. — Это ничего не меняет. Он здесь. Он в безопасности. И никто, никто не посмеет помешать его будущему.

Он подошел к колыбели и положил свою большую ладонь на спинку, словно заключая сына в невидимый, но непробиваемый кокон своей власти и своей любви.

Я смотрела на них — на своего сурового мужа и нашего крошечного, но уже такого сильного сына — и понимала, что наш мир всегда будет таким. Ослепительно ярким внутри и полным теней снаружи. Но пока они были вместе, я была готова принять и то, и другое. Ради этого тихого счастья, пахнущего детским молоком, и ради этого волшебного чувства защищенности, которое дарил мне Макс. Даже если цена за это была вечной настороженностью.

Прохор во сне пошевелился и крепче сжал крошечный кулачок.