Короткие рассказы - Flashes

– Сбрось туфли, – негромко скомандовала Гвин.

Кирби подчинилась, все еще распластанная на капоте машины, дрожащая и тяжело дышащая. Гвин сдернула штанину с ее ноги.

– А теперь разведи ноги.

Кирби раскрылась перед Гвин и подалась бедрами к ее лицу.

Руками Гвин охватила заднюю поверхность ее бедер и вдохнула запах возбужденной женщины. Как она по этому соскучилась… Желание прошило ее насквозь.

– Ох, да! – прошипела Кирби и тихонько зарычала, когда Гвин коснулась ее губами, втянула ее в себя, посасывая и проводя языком по всей ее длине, пробуя ее. Когда она поняла, что Кирби больше не выдержит, она охватила скользкий комочек нервов губами и коснулась его кончика языком. Кирби кончила тут же. Гвин услышала ее приглушенный вскрик, ощутила, как Кирби напряглась, и кончила сама, даже не прикасаясь к себе.

– Боже, о боже, – простонала она, все еще касаясь губами Кирби, все еще судорожно сжимая пальцами ее бедра. Но Кирби не заметила этого – она стонала в такт скручивавшим ее тело спазмам. Когда Кирби медленно соскользнула на траву, Гвин обняла ее, прижала к себе и держала, пока та не успокоилась.

С глубоким и удовлетворенным вздохом Гвин встала, сунула руку в карман своих смятых теперь брюк и выудила оттуда визитную карточку. Она наклонилась и засунула ее в карман черных кожаных джинсов.

– Там мой номер. Позвонишь мне как-нибудь. – Гвин улыбнулась при виде ошеломленной, растрепанной и очень красивой женщины, которая все еще полулежала на земле. Она не спеша подошла к ближайшему дереву, где обнаружился припаркованный мотоцикл. Его почти не было видно в темноте, разве что хромированные детали слабо поблескивали. Она отстегнула шлем и перекинула ногу через седло.

Как раз перед тем, как двигатель винтажного «найтхоука» ожил, и она укатила во тьму, Гвин расслышала, как Кирби произнесла «Ох ты черт!» И тихонько сама себе рассмеялась.

Рэдклифф "Похищенные мгновения"

Я пришла на тридцать пять минут раньше. На тридцать пять минут – чтобы провести их, сидя на кровати, оставаясь полностью одетой, держа руки на бедрах – и глядя на дверь. Существовал, по меньшей мере, миллион причин, по которым она могла не прийти. Что-нибудь совсем простое, вроде изменившегося в последнюю минуту графика дежурств – и я напрасно прожду ее несколько часов.

В гражданской одежде я чувствовала себя неловко. Не то, чтобы я никогда ее не носила, но я никогда не чувствовала себя до конца собой, если на мне не было формы.

Даже та часть меня, которая, как все говорили, не принадлежала армии – часть, спрятанная в самой глубине души – даже она чувствовала себя, как дома, в одежде цвета хаки или в голубом. Другая половинка моего сердца тоже носит униформу, за исключением тех нескольких часов раз в две-три недели, когда мы обе в увольнении в одно и то же время и можем рискнуть, надеясь, что никто нас не заметит. Тогда мы скрываем символы нашей гордости и нашего долга, но только лишь затем, чтобы проявить нашу любовь. И хотя этого недостаточно, чтобы защитить нас, на этот риск мы идем осознанно.

В самый первый раз, когда я увидела ее на плацу, она была при полном параде – плечи назад, голова высоко поднята, короткие, густые, выгоревшие на солнце волосы едва умещаются под фуражкой. Один взгляд – и я поняла. Я поняла что она, с ее дерзкой усмешкой и пристальными темными глазами станет частью моего будущего. Я не знала, когда это будет и как. Я просто знала, что так будет. А потом я стала ждать. Она видела, как я смотрю на нее, а я видела, как она смотрит на меня. Мы переглядывались в столовой; вспышка узнавания озаряла ее лицо, когда я входила в комнату; наши улыбки длились чуть дольше, чем следовало бы, когда мы проходили друг мимо друга в коридоре. Ожидание и взгляды, агония и экстаз.

Наступил момент, когда я больше уже не могла отвлечь себя работой, мои мысли заполонила она. Я воображала себе, как она двигается – так легко, грациозно и самоуверенно, я представляла себе, как она смеется – удивительно свободно и радостно, я вспоминала, как она оборачивается и замирает, не сводя с меня глаз, на доли секунды, которые, кажется, длятся вечность. Я думала о том, как ее кожа будет ощущаться на кончиках моих пальцев, на моих губах, на моем языке. Я думала о ее запахе – свежем и чистом, как утренний дождь, а потом, после того, как мы займемся любовью – густом, теплом и насыщенном, как летний вечер на закате дня.

Я думала о ней. Я думала о ней. До тех пор, пока уже не могла отличить мечту от яви.

– У тебя такие печальные глаза, – сказала она однажды утром, когда мы стояли чуть в стороне от остальных в ожидании брифинга. – О чем ты думаешь?

– О тебе, – слова вырвались сами собой, и я не могла взять их назад.

– И ты поэтому такая печальная?

Ее голос был настолько нежным, что мне захотелось расплакаться. Вместо этого я улыбнулась и покачала головой.

– Нет. Поэтому я такая счастливая.

– Тогда что же я только что видела в твоих глазах?

У нас была всего минута времени. Минута, прежде чем возникшая между нами связь, истинная и верная, будет разрушена. Я чувствовала, как что-то неимоверно драгоценное ускользает от меня, и я сказала правду.

– Желание. Это было желание. Так я хотела тебя.

Ее темно-карие глаза потемнели еще сильнее, но я больше ничего не могла прочесть в их глубинах. Ее губы приоткрылись, и тихий вздох заплясал между нами.

– Ты не должна.

– Я ничего не могу поделать. Извини.

– Я не хочу, чтобы ты извинялась.

Она не пошевелилась, но до сих пор я помню сладостное ощущение ее пальцев, прикасающихся к моей щеке.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала, чего ты хочешь.

– А ты не знаешь?

Ее глаза вспыхнули и озарились радостью.

– Знаю. Но хочу услышать, как ты скажешь.

– Когда?

– Скоро.

«Скоро» наступило только через несколько недель. Недель, наполненных взглядами, которые, как я понимаю теперь, выдали бы нас с головой, если бы кто-нибудь их случайно заметил. Жажда заполонила пространство между нами. Я ложилась спать, вожделея ее прикосновений, и ворочалась все долгие душные ночные часы на простынях, мокрых от моего пота, от безответной страсти и отчаянных, бесплодных попыток получить облегчение. Тени под ее глазами соответствовали щемящей пустоте в моей груди, пока, наконец, мы не поступили единственно возможным образом.

– В пятницу вечером, – прошептала она и протянула мне стопку заявок. Вместе с файлами она вжала в мою ладонь металлический предмет.- «Уолтон». В десять.