Энн Мэйджер - Я ищу тебя

Джини вцепилась в ручки кресла, как только освещение в зрительном зале начало меркнуть, а прожектор устремил яркий свет на сцену в центре стадиона. Ее место находилось так высоко, что сцена казалась оттуда немногим больше почтовой марки. Публика ожидала в беспокойном предвкушении, и Джини не отличалась от остальных зрителей: она подалась вперед, ее пальцы впились в подлокотники.

Господи, какое безумие толкнуло ее на такую нелепость, зачем она решила посмотреть выступление Джордана? Видимо, их встреча, а потом нападение толпы на него лишили ее способности рассуждать. Поэтому, увидев перекупщика с единственным билетом, Джини отреагировала, не думая.

Она говорила себе, что сделала это только потому, что боялась за Джордана, но на самом деле это была не вся правда: ее переполняло страстное желание – настолько же неистовое, как и у Мелани, – видеть его, слышать его голос.

Люси дала подруге денег, чтобы заплатить перекупщику ошеломительно высокую цену, которую он запросил, и уехала в свой мексиканский ресторанчик, пообещав Джини встретить ее спустя два часа в холле мотеля напротив стадиона.

Вдруг из темноты на освещенную прожектором сцену вышел высокий темноволосый человек с гитарой в руках и раскланялся. От его движений гитара блестела и переливалась. Шестьдесят тысяч зрителей поднялись со своих мест и неистово приветствовали его. Когда шум немного стих, мягкий голос Джордана раздался в микрофонах: он представил музыкантов своего ансамбля.

Джини откинулась в кресле, вздохнув с облегчением. У Джордана все в порядке. По крайней мере он не пострадал из-за нее; однако сердце ее не успокоилось, а забилось сильнее.

Рассказав несколько шутливых историй и завладев вниманием зрителей, он запел. Но голос звучал так, словно он пел только для нее. Джини сидела и ошеломленно слушала его песни, которые все любили и знали. Сначала прозвучали «Полуночник» и «Тебе надо идти». За ними последовали другие, и конец каждой песни превращался в начало следующей. Джини уже давно тайком слушала все его песни и любила их, как любила самого Джордана.

Волна нежных звуков окутывала ее, уносила куда-то. Слезы выступили на глазах: песни были полны свежего чувства, он пел от души, из глубины сердца, и струны гитары жалобно стонали.

В его музыке скрывалась огромная гамма чувств: от печали до ненависти и красноречивых слов любви. Артист всего себя отдавал песне. Хрипловатые переливы голоса, обдуманные изменения темпа и ритма – все особенности блюза должны были способствовать раскрытию чувств, и он добивался этого. Атмосфера в зале становилась наэлектризованной.

В стихах его чувствовалась прямота, глубина и сила, изливавшаяся на всех и трогавшая слушателей. Не было карнавальных блесков огней, никаких специальных эффектов, необычных костюмов или эксцентричных танцев.

Джордан просто отдавался музыке, и это производило потрясающее впечатление. Голос его как будто ласкал Джини, и по спине у нее мурашки бегали. Ей хотелось плакать, но чувства были слишком глубоки для слез. Он дарил наслаждение потому, что сам находил наслаждение в музыке, за это его и любили поклонники. Все слушали так же, как и Джини, – в упоении.

В зрительном зале были люди всех возрастов и состояний, и Джини удивилась, осознав, что Джордан пользуется широкой известностью не только среди подростков.

Но вот он запел песню, которую она уже слышала, и ее имя зазвучало на огромном стадионе:

– Джини… Джини… Джини…

Никогда еще в его голосе не было такой берущей за душу печали. Она вдруг вспомнила, как их соединившиеся на мгновение руки расстались там, на стоянке, и забыла, что он звезда: он мужчина, которого она любит.

– Я ищу тебя среди тысяч лиц…

В его голосе она ощутила боль потери, которую испытала и сама. Все эти годы она так стремилась к нему! Неожиданно Джини поняла: больше ей не вынести. Придя на его концерт, она еще раз убедилась в том, что знала всегда: Джордан никогда не мог бы принадлежать ей, он принадлежит своему искусству, музыке. Он принадлежит всему миру.

Она поднялась со своего места и, спотыкаясь в темноте, пошла к ближайшему выходу.

Глава четвертая

Даже сюда доносился приглушенный гул тысяч голосов зрителей.

Джордан стоял, прислонившись к стене. Черные волосы прядями спадали на вспотевший лоб, белая рубашка была мокрой от пота. Полотенцем, свисавшим с широких плеч, он промокал свое бронзово-загорелое лицо и лоб, стараясь не слишком сильно нажимать под правым глазом и не тереть синяки на щеке, просвечивавшие сквозь грим загарного цвета, который заставила его нанести Фелиция перед выходом на сцену.

Через всю комнату ударник ансамбля, Луи, прокричал ему, перекрывая шум:

– Это было потрясающее представление, босс, вы великий певец, ваши выразительные черные глаза и все такое.

Джордан слабо улыбнулся в ответ:

– Наверное, я пою лучше, когда я при смерти.

– Еще повезло, что ты жив, – яростно прошептала ему на ухо Фелиция, протянув банку пива.

Весь вечер она вертелась поблизости с видом собственницы, стараясь хоть чем-нибудь быть полезной Джордану.

– Не надо пива, Фелиция. Помнишь, что сказал доктор? Я выпью воды.

Фелиция мгновенно вернулась с высоким стаканом ледяной воды.

– Что это пришло тебе в голову останавливать автобус и выходить? – требовательно спросила она.

Он знал, при Фелиции лучше не упоминать имени Джини. Это был единственный камень преткновения в их отношениях.

– Если бы я не была занята с газетчиками, – продолжала Фелиция, – и находилась рядом с тобой, дорогой, я не допустила бы этой безрассудной храбрости. Слава Богу, ты отделался несколькими синяками, а возможно, и парой сломанных ребер. Тебе нужно принять душ, потом мы отвезем тебя в больницу и сделаем рентген, как рекомендовал доктор. Я очень не хотела, чтобы ты выступал, ведь врач не разрешил тебе.

– В тот вечер, когда я не выйду на сцену, где на меня рассчитывали, мне лучше умереть, – сказал Джордан мрачно.

– Но ты подвергал свою жизнь опасности!

Хотя он знал, что не прав, назойливая заботливость Фелиции оказалась последней каплей. Он хотел, чтобы его оставили в покое, дали возможность подумать, а она продолжала болтать – казалось, чувствуя угрозу потерять его привязанность.

– Как я и сделал, да? – прервал он. Весь вечер он не переставая думал о Джини. Видел он ее на самом деле или это плод его воображения? Он всегда волнуется перед концертом, не сыграли ли нервы над ним злую шутку? Но если она и вправду жива, как ее найти?

– Джордан, что с тобой? Тебя что-то гложет, я же чувствую.

– Мне бы не хотелось об этом говорить. Ладно?