Анастасия Доронина - Сезон любви

— Я думала, исполнители всегда отдыхают после концерта, — сказала я, глядя на него с любопытством. В полумраке его тонкий профиль казался обведенным простым карандашом на серой бумаге.

— Чаще всего так и бывает. Но у меня другая слабость. Я очень люблю приходить в зал, в котором только что отыграл программу, не до концерта, а после него. Я романтик. Мне нравится слышать дыхание этих стен. Московская консерватория — моя любимая сценическая площадка, а судьба была благосклонна ко мне, дала шанс и возможность сравнить. Видите этот орган? — указал он мне на большие и малые трубы, уходящие вверх и тускло поблескивающие в темноте гладкими боками. — По преданиям, воздух в первые органы консерватории нагнетался с помощью лошадей, которые трудились в подвальных помещениях «храма музыки», как называли ее в тогдашней Москве. Этот орган сделан чудесным мастером Аристидом Кавайе-Коллем, тем самым, чьи инструменты украшают Собор Парижской Богоматери в Париже. Во время революции 1905 года внутри органа революционеры прятали оружие. Чего только не придумают люди. А когда началась мировая война, в этом зале расположили лазарет для раненых. В двадцатых годах — из консерватории сделали кинотеатр. Пролетариат требовал зрелищ, а не искусства.

Я почувствовала что-то вроде дежа вю — ощущения того, что когда-то все это со мной уже было. Где-то когда-то один человек, тоже имевший отношение к музыке, рассказывал много интересного. И я слушала его вот так, как сейчас, затаив дыхание, испытывая острое чувство белой зависти к тому, кто может вот так, легко и вместе с тем с неподкупной любовью рассказывать о том, что его на само деле очень занимает.

У меня самой в жизни не было ничего, чем бы я могла увлечься до самозабвения.

— А ведь здесь, — Васенин сделал крадущийся шаг в сторону, поманив меня за собой, и вдруг его густой голос неожиданно стал звучать с большей силой, — слышите? Нигде в мире нет такой превосходной акустики, как в этом зале. «Раковина» сцены — деревянный ящик, отлично отражающий звук. Очень остроумно придумали, я считаю! Сто лет прошло, представляете? Мы с вами ходим по той самой сцене, где выступали Шаляпин, Нежданова, Дебюсси… Рахманинов… — он зажмурился. — Представить себе страшно: сам Рахманинов запросто стоял на этом вот месте!

— Если бы вы не были музыкантом, вам бы следовало выучиться на историка, — неуклюже пошутила я.

— Я бы обязательно стал им! Прошлое всегда было мне интересно, в детстве я даже хотел бросить музыкальную школу ради какой-то экспедиции, куда меня уговаривал записаться мой школьный товарищ. И бросил бы, ей-богу! Если бы не строгое матушкино воспитание, которая нередко усаживала меня за пианино, предварительно аргументировав эту необходимость ремешком по мягкому месту. Одно время фортепьяно было для меня самым ненавистным предметом в нашем доме.

— Ох, если бы вы только знали, как я вам завидую! От меня в детстве никто ничего никогда не требовал. Наверное, все уже тогда знали, что из меня никогда не получится ничего выдающегося. Так оно и вышло.

— То есть?

Он обернулся. Я не поняла этого удивления.

— Ну, я хочу сказать, что я самый обыкновенный человек без каких-либо талантов. И всегда была такой.

— Чушь какая! — оборвал он меня довольно резко. — Так не бывает!

— Чего не бывает?

— Чтобы у человека не было никаких талантов! Вы же где-то работаете? Занимаетесь любимым делом?

— Ну… вообще-то любимым.

Я имела в виду, что ежедневный поход на работу не доставляет мне особенных неприятностей. До сих пор я считала, что именно это и есть — заниматься любимым делом. «Разве не так?» — вдруг захотелось мне спросить у Васенина.

— «Вообще-то любимым» — так не говорят о вещах, которые действительно занимают, — строго сказал он. И мне показалось, что даже посмотрел с осуждением.

Мне вдруг стало обидно. Кто он такой, чтобы стоять здесь и смотреть на меня с таким неодобрением? Подумаешь, мировая знаменитость! Мальчишка! Я старше его по крайней мере лет на пять! И вообще — у меня и без него был ужасный день. И, кстати сказать, завтра и послезавтра будет ничуть не лучше…

Вспомнив о том, что произошло у меня сегодня с Вадимом, я окончательно расстроилась. Мне даже не пришло в голову, что с началом концерта, который оказал на меня такое необъяснимое действие, я вспоминаю о любимом впервые.

— Скучно живете, девушка, — сказал тем временем Васенин. Тон его голоса был гораздо мягче слов. — Вы просто обкрадываете себя. Не надо тратить время на то, что вам неинтересно. В глобальном, конечно, смысле.

— Что вы ко мне пристали?! — мне вдруг захотелось наброситься на него с кулаками. — На каком основании вы стоите здесь и учите меня жизни? Я что — просила у вас совета? Жаловалась на судьбу? Кто вас вообще просил подходить ко мне? Идите вы к черту!

Резко развернувшись на каблуках, я рванулась со сцены в сторону кулис. И, конечно, не удержала равновесия. И позорно упала бы прямо под ноги человеку, к которому воспылала вдруг такой ненавистью, если бы он не кинулся ко мне и не обхватил за плечи. Наши глаза встретились, и я почувствовала на щеке жар его дыхания.

— Простите, — сказал он совершенно искренне. — Конечно, я не имел права лезть к вам в душу. Но вы так похожи на ребенка, которого кто-то жестоко и несправедливо обидел! Мне захотелось пожалеть вас и… в то же время немножко повоспитывать. Как это свойственно всем взрослым. Пожалуйста, простите меня.

Я помедлила, всеми силами стараясь заставить себя не поддаваться этому обаянию. И у меня получилось: я отвела глаза, оттолкнула руку пианиста и, не оглядываясь, бросилась от него прочь…

«Скучно живете…» Скучно живете! Эти два слова казались мне наихудшим оскорблением, которое я когда-нибудь слышала. Уже совсем стемнело, я бежала к метро, ветер летел мне навстречу, дергая за шарф, цепляясь за полы плаща, брызгая в лицо дождевыми брызгами — или это были злые слезы? Да, конечно, слезы, ведь огни вечерней улицы расплывались перед глазами, и сама улица казалась мокрой не от дождя, а от слез. Было до истерики, до икоты жалко себя. Такую, какая есть — одинокую, понемногу стареющую женщину, никому особенно не нужную, без семьи, любимой работы, даже без собаки или кошки, которых можно было бы приласкать в минуты особенно острой тоски… И без малейшей перспективы когда-нибудь это все изменить.

Скучно живете! Скучно! До сих пор такое определение моей жизни никогда не приходило мне в голову! Я знала, что у меня нет особых причин радоваться каждому наступающему дню. Я думала, что это происходит оттого, что так уж сложилось, что никто в этом не виноват, что мне просто не повезло. А оказывается — оказывается, я скучно живу!