Саша Майская - Русский купидон

— Хорошая кухня. Я готовить люблю, а есть не очень…

— Это хорошо. А как ты относишься к куннилингусу?

Вначале она просто не поняла, что он сказал. Потом почувствовала, как ее медленно накрывает холодная волна омерзения. В горле скрутился горький комок. Эдуард же Геннадьевич продолжал, поглаживая ее пальцы.

— Понимаешь, киска, у меня со стояком иногда проблемы. Не, на жену хватает, но ведь такой крале, как ты, нужно чего-нибудь поинтереснее? Сегодня покажу тебе одну штучку — мне кореш из Германии привез…

Она отшвырнула его потную лапу и вскочила. Лицо Эдуарда Геннадьевича поскучнело, в мутных глазках вспыхнула злоба.

— Ты из себя целку-невидимку не строй, поняла? Полгода жопой крутишь передо мной и хочешь на халяву в рай пробраться? Или ты сюда пожрать пришла? А ну, сядь, б..!

Ошеломленная, перепуганная Лена метнулась в сторону, налетела на одного из корпулентных молодых людей в малиновом пиджаке, и тот с размаху вылил на себя стакан водки. Издав сокрушенное и нецензурное восклицание, громила начал воздвигаться над столом, видимо, с целью прихлопнуть Лену, как муху, но тут одна из его спутниц, тощая накрашенная рыжая деваха с запудренным порезом под глазом, заявила на весь ресторан пронзительным и наглым голосом:

— Серега, вроде у герлы проблемы. Вон тот козел ее бычит!

Серега окончательно возвысился над столом и повернулся всем корпусом в сторону столика Эдуарда Геннадьевича. Тот с пьяной развязностью помахал вилкой.

— Отдыхай, сынок. Моя девочка немного перепила, это наши проблемы.

На безмятежном, хотя и слегка обиженном лице Сереги бегущей строкой отразилась работа мысли. Потом свинцово-серые глазки уперлись в трясущуюся Лену, зажатую в ловушке между столиками.

— Эт-та… сестренка, проблемы? Твой кент?

— Нет! Пожалуйста… ради бога… дайте мне уйти!

Серега затосковал. Такое количество слов быстрому анализу не поддавалось, но основную мысль он явно уловил. Свинцовые глазки переехали обратно на Эдуарда Геннадьевича.

— Слышь, козел? Девушка того… не хочет с тобой… Короче, отвали от нее.

— Ах ты, сучонок!

«Вот это другое дело!» — вспыхнула бегущая строка на лице Сереги. Так бы и говорили.

Через полсекунды выяснилось, что Серега умеет двигаться прямо-таки с нечеловеческой скоростью. Зазвенела бьющаяся посуда, подбитая девица хищно оскалилась, схватила Лену за руку и выдернула из-за столика. Изящно увернувшись от летящей бутылки, протащила Лену через зал, по узкой лестнице вниз, рявкнула на гардеробщика матом, тот немедленно и без всякого номерка выдал Лене ее черное пальтишко — после этого спасительница крепко, по-мужски, хлопнула Лену по плечу и напутствовала следующими словами:

— Вали быстрей, гимназистка! Пойду, Сереге подмогну.

Лена добежала до дома пешком, потом прорыдала в своей комнате до утра, а на следующий день принесла заявление об уходе. В отделе кадров его восприняли с пониманием и подписали сразу, а Эдуарда Геннадьевича она больше никогда в жизни не встречала.

Кофе остывал в чашке с зайчиками, а Лена Синельникова все смотрела невидящими глазами в стенку. Вспоминала…

После того случая все свои силы она отдала карьере — и дому в Кулебякине. Москва девяностых годов двадцатого столетия никак не могла считаться спокойным местом для проживания, и Лена купила свою первую машину. Ранним утром приезжала на работу, вечером возвращалась в Кулебякино. Спала без сновидений, похудела, стала жестче и стремительней. Пристроилась на телевидение, обросла новыми знакомыми, моталась по командировкам…

Время деловых и успешных женщин придет чуть позже, а тогда телевидение принадлежало молодым и нахальным ребятам, снимавшим умопомрачительно смелые репортажи на самые запретные и страшные темы. На светловолосую Лену Синельникову приходилось приблизительно семь с половиной холостых мужиков в сутки, но она так и не завела служебного романа.

Даже падая от усталости, даже зашиваясь с работой, в чужих городах, гостиницах, в аппаратной Останкино — она ждала Макса. Когда вокруг становилось невыносимо, страшно, мерзко, когда вспоминался Эдуард Геннадьевич — она мысленно вызывала образ Максима Сухомлинова, и все неприятности отступали.

Что там говорить, до тридцати лет она легко протянула без мужчины, потому что ни один мужчина так и не заставил ее сердце забиться хоть чуточку быстрее. И уж точно ни один мужчина не вызывал такого возбуждения, когда ноги становятся ватными, а тело — легким и невесомым, соски твердеют и становятся чувствительными до предела, ноет грудь и судорогой сводит низ живота, а руки сами тянутся обнять, ласкать, держать, не выпускать…

Она очнулась на своей собственной кухне и диким взором посмотрела на свое отражение в стальной дверце шикарного холодильника. Простыня ниспадала вокруг нее шикарными складками, драпируя старую табуретку. Сама же Лена Синельникова, лохматая и румяная, с судорожно сжатыми коленями, выгнулась в какой-то немыслимой позе, бессознательно лаская собственное тело жадными и бесстыдными движениями. Она уже собиралась ужаснуться собственному поведению — но тут ее тело содрогнулось от волны нахлынувшего оргазма, и Лена Синельникова сползла на пол, лихорадочно шепча: «Максим… Макс… Ты здесь…»

Чуть позже, мрачная и измученная собственными эротическими переживаниями, она завернулась в старый ситцевый халат, выпила валерьянки и уселась на диван в гостиной, сложив руки на коленях и нахмурив брови. Предстояла дискуссия с внутренним голосом, а тут такое дело — никогда не знаешь, кто кого переспорит.

— Так. Все, прекрати. Да, он приехал. Да, он красавец. И он отлично целуется. И сложен как бог. И у него… нет, не надо. Но это ничего не значит, ясно?

— Ясно. Это ничего не значит, поэтому ты мастурбируешь на табуретке, представляя, как Макс лежит в твоей постели и занимается с тобой любовью.

— Никакой любви тут быть не может! Прошло двадцать лет. Из-за него я приобрела комплекс неполноценности и не нашла себе мужика.

— Ага. Вместо того, чтобы воспользоваться удачно ранней потерей девственности и пойти по рукам, ты, как идиотка, ждешь его всю жизнь и не ведешь беспорядочную половую жизнь. У тебя до сих пор — страшно представить! — не было ни СПИДа, ни сифилиса, ни хоть завалящего триппера! Бедняжка!

— Я могла бы выйти замуж!

— Могла бы — вышла бы. И Макс здесь ни при чем.

— У меня дети бы уже школу кончали…

— Что за идиотизм — если бы да кабы! Все могло быть, но важно то, что есть, — ни мужа, ни детей, Макс Сухомлинов под боком и эротические сны верхом на табуретке. Скорее в секс-шоп. Вибратор — лучший друг женщины. Ты влюблена в Сухомлинова, идиотка, не строй из себя сама знаешь кого.