Папа для озорных апельсинок - Кара Мель

спички, не желали друг другу уступать. Как вместо взрыва и негатива переводили нашу страсть в горизонтальную плоскость, и как вымещали эмоции.

Невероятное прошлое. Кайф!

– Девочки, вам пора спать, – не сводя с меня взгляда, произносит Ласточкина.

Ее строгий голос не терпит пререканий, но разве нашим дочерям это указ?

– Ну ма-а-ам, – разочарованно протягивает Маня. – Мы дом еще не посмотрели, – начинает перечить.

– Я кушать хочу, – канючит Соня и оттопыривает губу.

Аня обреченно закатывает глаза и тяжко вздыхает. Видно, как сильно она устала от этого всего.

– Могу пельмени сварить, – предлагаю, разряжая обстановку.

У меня всегда в морозилке лежит пачка, а еще бутылка водки, сало и пара-тройка замороженных чебуреков. И если я про наличие пельменей сказал, то про остальное пока лучше промолчать. Детям подобные вещи пробовать рано, а Ане о них знать незачем. Надумает еще того, чего нет.

– Пельмени? – у Сони загораются глаза. – Пельмени я люблю. Вари!

Вау! Соня, кажется, унаследовала от меня любовь к пельменям.

Достаю кастрюлю, собираюсь налить воды, как вмешивается Ласточкина и ломает весь кайф.

– Нет!

Глава 12. Аня

– Никаких пельменей на ночь! – заявляю упрямо.

Куравлев совсем обалдел? Я настолько возмущена, что у меня не хватает слов.

– Почему? – искренне недоумевает он.

– Потому что они вредные, – говорю, не скрывая своих эмоций, на что Вова лишь ухмыляется, а мне так и хочется кинуть чем-то тяжелым в него.

Прошло столько лет, а я по-прежнему реагирую на его эти ухмылочки и ужимочки.

Бесит!

Ладно он не следит за своим питанием, мне плевать на это. Но портить желудки своих дочерей я не дам.

– Я могу сделать омлет, – предлагаю. – У тебя есть молоко и яйца? – спрашиваю у Вовы.

– Молоко в холодильнике, яйца… – опускает глаза вниз, снова ухмыляется.

Не думая ни о чем таком, открываю холодильник, достаю молоко и ищу глазами остальные продукты.

– Нет яиц? – разворачиваясь к нему лицом, уточняю.

– Есть, – говорит, сдерживая улыбку.

Не понимая юмора, смотрю на мужчину, в его глазах появляется веселый блеск. И тут вдруг я понимаю, что он надо мной насмехается.

Гад!

– Так в чем проблема? – пытаюсь держать маску равнодушия и спокойствия.

Снова взгляд вниз, снова ухмылка и снова мне кажется, что мы не о том говорим.

– Но вот только я их тебе не дам, – заявляет, смотря мне прямо в глаза. – Они мне слишком дороги.

И тут до меня доходит все, что Куравлев хотел мне сказать.

Щеки краснеют, возмущение поднимается в груди и я понимаю, что готова его чем-нибудь треснуть.

– Да как ты… – смотрю на него и закипаю. Мгновенно.

Кажется, даже через тысячу лет я буду вспыхивать от одного его взгляда, словно пересушенная спичка.

Куравлеву доставляет особое удовольствие выводить меня из себя. Да он самым натуральным образом смеется надо мной. Издевается!

Гад!

– Тише, тише, – делает вид, будто успокаивает меня. – Аня, здесь дети, – смеется. – Где твоя культура и сдержанность?

Подхожу к барной стойке, слегка подаюсь вперед, наклоняясь и цежу, смотря Куравлеву прямо в глаза:

– Видимо, вместе с твоими мозгами вышли погулять!

Вова лишь усмехается.

– Кефирчик? – предлагает, приподнимая стакан.

– Благодарю за заботу, но не стоит, – старательно сдерживаюсь, чтобы ничего лишнего не сказать. – Девочки, – перевожу внимание на своих дочек. – Поели, попили? – спрашиваю, но не даю ни единого шанса ответить. – Тогда марш спать.

– Я кушать хочу! – хнычет Соня.

– Пельмешки! – хлопает в ладоши Маня.

Вова открывает морозилку и достает оттуда целую пачку.

– И не надо так на меня смотреть, – говорит, высыпая замороженные полуфабрикаты на раскаленную сковородку. – Дети хотят есть.

– Ура! Пельмешки! – хором восклицают девчонки.

Делаю глубокий вдох, молча закатываю глаза. Связалась, блин, на свою голову с Куравлевым.

Дочери все в него! Неугомонные шилопопы.

Разворачиваюсь и бодрым шагом подхожу к Вове, встаю между ним и плитой, забираю из рук силиконовую лопатку.

– Я сама, – произношу, помешивая пельмешки, чтобы не пригорели.

– Даже так, – ухмыляется. – И что же заставило тебя передумать? – спрашивает, продолжая ерничать надо мной.

– Если не можешь предотвратить революцию, то нужно ее возглавить, – отвечаю ему с самой лучезарной улыбкой, на которую я только способна.

Между нами снова полыхает страсть. Эмоции в его взгляде унять не получится, как ни старайся.

– Прошу, – уступает мне место. – Возглавляй, – произносит, не отрывая пристального взгляда.

Сердце сбивается с ритма, когда он так смотрит на меня. Я забываю все, что хотела сказать, теряюсь. А он видит мое состояние и продолжает добивать.

Подходит так близко, что я чувствую тепло его тела. От родного запаха начинает кругом идти голова.

В памяти всплывает наше яркое прошлое. Обрывки воспоминаний предательски проносятся перед глазами, заставляя чаще дышать.

– Только не переусердствуй, – произносит шепотом. – Разделяй и властвуй не прокатит. Знаешь сама.

Моментально вспыхиваю. Я полна возмущения, и мне кажется, что на этот раз я точно взорвусь.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят. Вова видит мой взгляд и, предусмотрительно отодвигая меня от сковороды, забирает лопатку.

– Давай я все-таки сам, – произносит, принимаясь помешивать пельмени, второй рукой он крепко удерживает меня, чтобы я не ушла.

– Отпусти! – требовательно цежу сквозь сжатые зубы.

– Сейчас отпущу, – обещает, не поворачивая головы в мою сторону. Он увлечен приготовлением ужина и сейчас его от этого не оторвать.

Вова дожидается нужной стадии готовности пельменей, доливает воды, закрывает крышку и оставляет их томиться. Одним сильным и резким движением притягивает меня к себе.

– Куравлев! – шиплю. – Ты что себе позволяешь? Гад! Сволочь! – пылаю.

Хочу выкрутиться из стального кольца крепких накачанных рук, но у меня ничего не выходит. От бессилия сгибаю ногу в колене и собираюсь применить запрещенный прием.

Вова искусно срисовывает мои эмоции и намерения, страхует свои “драгоценности” и мое колено со всей дури врезается в его бедро.

– Я ж говорил, что они очень ценные и я не готов с тобой ими делиться, – произносит сурово.

А я вся пылаю. Злости так много, что контролировать ее не могу.

– Куравлев! Ненавижу тебя, – выдаю, гордо вздернув подбородок. – Ты – сволочь! Гад! И убийца! Больше никогда не смей трогать меня!

– Ань, еще одно слово и я тебя в бане запру, – рычит мне на ухо.

Открываю рот, чтобы сказать все, что думаю на этот счет, но натыкаюсь на суровый взгляд мужчины.

– Ласточкина, я тебя предупредил. С огнем не играй.

Глава 13. Вова

Такое ощущение, будто Анька решила вывести меня из себя, ведь не даром только и делает, как подначивает. Я же вижу, с каким усердием