Марина Богуславская - Закат их любви (СИ)

На кромке покрытого льдом сердца: Хюррем Султан

А ей посчастливилось стать Султаншей в этой огромной, всё ещё чужой империи — далеко было ей до Махидевран, но уже как-то и не стремилась особо вознестись ещё выше, предавая себя заботам о другом, улыбаясь собственным мечтам и храня надежды глубоко в своём сердце, оледеневшем в плену, и оттаявшем в любви. Маленький Мехмед спал у неё на руках, трогательно сжимая ладошки в кулачки, вокруг них суетились лекари, которым приходилось в почтении предо ней опускать голову, смотря в пол, и соблюдать все эти церемониальные традиции почтения. В её просторных покоях было светло и тепло с момента прихода, веяло роскошью и тишиной, типичными для таких владений — в небольшой комнатушке фаворитки такого не было, ведь она была просто собственным углом средь сырых стен, что даже не грел, а ещё больше отчуждал от других. Хюррем не скрывала, что ей нравилась жизнь среди шелков и атласа, в драгоценностях, подкреплённая всеобщими поклонами и глухо звучащим «Госпожа», с налётом почтения на сияющей ярости. Ей кланяются, подают всевозможные блюда, дарят лучшие подарки — теперь это должное, как и восхищение рыжим золотом её волос, ярким изумрудом в глазах, высоким голоском. Она молода, как никто тут более, и смотрит на мир с завидной уже долей цинизма, будучи украденной от родных — это её тяжкая доля, тёмная участь, медленно блекнущая душа. Султан Сулейман полюбил её строптивую натуру, вызов в глазах, громкий смех и обворожительную тягу к знаниям — и ничто из этого она не планировала терять несколько ближайших десятилетий, зная, что никакая другая женщина в этом гареме не отличится подобным. Став Хюррем Султан, она не планировала меняться — лишь позволила себе небольшую слабость в виде маленького Мустафы, что, бывало, когда Махидевран оставалась в покоях, прятался за ней, цепляясь за подол платья, и с неприязнью смотрел на наложниц. Такое поведение, взращенное, явно, самой Хасеки, более чем радовало Султаншу.

И, в пылу такой жизни, она совсем забывает о подкупленной одной из служанок Изабелль хатун, расставшейся с жизнью в пучине вод, и пузырьке с ярким ядом, что должен был уничтожить Гюльбахар Махидевран Султан, заставив розу Манисы увянуть, сухими лепестками падая на холодный пол. Просто в последний момент ей стало даже страшно, когда она поняла, что Султанша вот-вот покинет мир — и она не выдержала, просто расплакалась, а потом попыталась стать той почти подругой, мучаясь угрызениями собственной, отчего-то слишком кричащей, совести. Становиться подобной одной из тех змей она не желала — приняла, скрипя сердцем, Махидевран в сердце Султана, и стала едва не первой, кто ту понял.

Она всё ещё мечтает о свободе, вспоминает теплоту родных земель — но понимает, что это место привязало её к себе милым сыном, любимым мужчиной, привычной уже жизнью — но не стало, и не станет никогда, домом. Он остался там, на западе Украины, рядом с родителями, когда-то любимым Лукой, тёплыми воспоминаниями о радужном, практически воздушном детстве, полном счастья. Но сейчас, вместе со всем, на её плечи тяжёлым камнем упали обязанности, как и у каждой Султанши — привести своего сына к власти, укрепив его позиции в государстве, и вытравить всех змей из собственного нынешнего обители. Ведь Сулейман и сам сказал ей однажды — весь гарем не семья, она сводится к Валиде, жёнам и детям. И каждая эта наложница, пригретая династией, не значит ничего, пока не вознесётся, подарив сына или дочь.

Будучи рабыней, прежде всего, она мечтала о воле, любви и уюте; будучи Госпожой — ей осталось лишь так картинно улыбаться, расхаживая вокруг в дорогих платьях, и заставляя других бояться, храня все чувства внутри, в нерушимой ледяной скорлупе.

Теряя всё

Маленький шехзаде, несколько отроду дней, умер не наречённым — торжественная церемония должна была состояться вот-вот, когда Ибрагим вернётся в Стамбул, сам ребёнок достаточно окрепнет, а Махидевран восстановит силы. Хасеки Гюльбахар Махидевран Султан облачилась в траурные чёрные одежды, стирая с лица слёзы, и поняла окончательно, раз и навсегда, что более в султанском сердце нет ей места — ребёнок умер скоропостижно, а Мехмед Хюррем жив, что разделило ранее почти дружных женщин по разные стороны. Со смертью сына Хасеки потеряла частичку себя, и наткнулась, как когда-то Гюльфем, на холодный взгляд Султана, и его слишком открытое отчуждение по отношению к жене. Он её уже не любит — до горечи глупо, страшно и странно это осознавать. Женское сердце изнывало от боли, горело от обиды, и грудь сжимало оковами — она не могла мечтать о большем, нежели о крохах тепла, и страх быть отосланной впервые всколыхнул её сознание, резанув по самой душе острым лезвием.

Гюльбахар Махидевран медленно чернела — это видели все, и, в душе, тешились от одной лишь такой мысли. Женщина крупицами теряла влияние, Падишах холодел к ней, ранее столь любимой — и, наверное, дело было даже не в смерти безымянного шехзаде, а в том, что он полюбил Хюррем, что смогла вытеснить Весеннюю розу из мыслей и сердца Сулеймана. От этого Махидевран рыдала в голос, не таясь, и, казалось, старела всё быстрее — не желала, может, жить в таком бесчувственном мире. Мустафа, её единая отрада и радость, уже слишком большой, и слишком любимый всеми, дабы она волновалась. Мехмед, столь маленький и слабый, слишком любим Повелителем — и именно от этого становится действительно неспокойно. Старший не всегда становится наследником, и следующим Султаном — уж тем более, когда он от уже не любимой женщины, навязанной в молодости любви.

Хасеки не могла отравить Хюррем, и не могла приказать избавиться от шехзаде — не видела в этом надобности, не могла пасть столь низко, дабы такое творить. Поэтому слабо улыбалась живым приветствиям новоявленной Султанши, тихо интересовалась здоровьем Мехмеда, и желала ему его как можно больше. Вот только больше терпеть не могла не выносила видеть чужое счастье.

И, к собственному ужасу, рассказала всё однажды Валиде Султан, что как раз отдыхала вместе с дочерью.

— Махидевран, успокойся, наконец! Кого, в конце концов, мой сын привёз с собой из Манисы? Ты ведь была такой прекрасной женщиной, и, хвала Аллаху, мой лев никак не мог натешиться тобой! Что случилось со всем этим? — Валиде сжала тонкие губы в полоску, смотря Султанше прямо в глаза, неким вызовом стараясь пробудить в ней боевой дух, но остались от того лишь жалкие иллюзорные подобия.

— Госпожа… Мне нет больше сил стараться. Сулейман уже не любит меня, я это вижу, а Хюррем вреда причинить не смогу. Я не хочу доживать жизнь брошенной в сырых стенах, как фаворитки! — Гюльбахар поклонилась, смотря на руки Хафсы, на массивные перстни, пестрящие на тонких пальцах, старательно отводя взгляд от лица.