Полина Федорова - Достойна счастья

— Что? Что ты сказала? — не веря своим ушам, оторопел Тормасов.

Впрочем, Лиза сама до сих пор не могла осознать реальности происходящего. Будучи совершенно не осведомленной по поводу сего деликатного предмета, не она, а Наталия первая забила тревогу. Верная наперсница и служанка, будучи особой любопытной и «страсть как любившей послушать амурные истории», наслышана была и о последствиях оных. Именно Наталия приметила и утренние недомогания хозяйки, и отсутствие в положенные дни неких процессов, кои должны происходить в организме женщины каждый месяц. Связать это все с ночным рандеву в саду не составило для нее труда, тем более что после этого свидания Лиза, смущенно пряча глаза, сунула ей в руки свои нижние юбки и попросила хорошенько отстирать. Расстроенное лицо и крепко сжатые губы хозяйки удержали Наташу от расспросов, да и о чем было спрашивать, когда и так все было ясно как Божий день.

Месяца через полтора после отъезда Дивова Наташа решилась и робко поведала Лизе о своих подозрениях. Та, измученная подступавшей к горлу тошнотой, лежала на кровати и хотела только одного — чтобы все оставили ее в покое. Она мучительно переживала разлуку с Федором, с трепетом и усиливающейся тревогой каждый почтовый день ждала от него весточки, но неделя шла за неделей, а письмо от любимого так и не приходило. Тут еще привязалось странное недомогание: тошнота по утрам, по любому пустяку слезы подступают к горлу. Как дальше жить? Уловив в Наташиных рассуждениях слово «ребенок», Лиза испытала странное состояние, как будто кто-то столкнул ее в бездонную пропасть. Она словно полетела в чернеющую пустоту, и сердце, того и гляди, готово было разорваться от страха. Но смотри ты! Минута, две, три проходят, а она все не разбивается вдребезги, летит и летит, каждую секунду ожидая смерти.

— Еще месяц-другой, барышня, ничего заметно не будет, да и фасоны нынешние талью скрывают, но все равно шила в мешке не утаишь, — подвела итог Наташа.

— Какое шило, какой мешок? — растерянно переспросила Лиза. — Боже ты мой! Что мне делать-то?!

— Ох, барышня, не иначе одно — кинуться батюшке в ноги и признаться.

Лиза устало прикрыла глаза. Ребенок. У нее будет ребенок. Почему будет? Он или она и сейчас уже существует. Здесь, в ней. Лиза прижала руки к животу, попыталась представить себе крошечную жизнь внутри нее, но не получилось. Волной накатило леденящее отчаяние. Вестей от Федора нет и скорее всего не будет. Как все это могло случиться? Она же хотела только проститься, но увидела его, услышала мольбу в его голосе и не нашла в себе силы отказать. Все произошедшее тогда она помнила плохо, как дурной сон, который с трудом вспоминается утром. Торопливые объятия, жесткая, холодная скамья, боль, смутно виднеющийся в темноте силуэт. Уже тогда Лиза чувствовала, что видит его в последний раз, а когда он мимоходом бросил: «Я дам о себе знать», — ухватилась за обещание, как утопающий за соломинку, тешила себя им, успокаивала…

— Что? Что ты сказала?! — прогремел над ухом голос отца.

— Не гневайтесь, батюшка, прошу вас, — взмолилась Лиза.

— Повтори, что сказала! — Тормасов ухватил дочь за подбородок, резко приподнял ей голову.

— У меня… будет ребенок, — проговорила она, избегая его взгляда.

Рука отца вздрогнула. В комнате нависла зловещая тишина.

— Кто? — хрипло спросил Тормасов.

— Что «кто»? — не поняла Лиза.

— Не увиливай, бесстыдница. Кто он? Браузе?

Лиза с ужасом увидела, как наливаются кровью лицо и глаза отца.

— Нет, батюшка, прошу вас, нет! — испугалась Лиза.

— Тогда кто? Говори!

— Его здесь уже нет, — всхлипнула она.

— Нет? Нет…

Лизе показалось, что она почти видит, как в голове батюшки одна за другой проносятся мысли, и, когда он утвердительно произнес: «Дивов» — она в ужасе зажмурила глаза. Петр Иванович резко поднялся с кресла, стремительно бросился к столу, зашуршал бумагами. До Лизы доносилось разгневанное бормотание: «Стервец, паскудник… Пристрелить негодяя… Ничего! Я заставлю… Я потре…» Вдруг Тормасов судорожно вздохнул, потом еще и еще раз, и Лиза увидела, как он медленно стал заваливаться на бок.

— Батюшка! — вскрикнула она, путаясь в юбках, поднялась с пола и бросилась к отцу. — Помогите! Филиппыч! Наташка! Пошлите за доктором!

На Лизин крик сбежалась прорва народу, все толкались, бестолково суетились вокруг Тормасова, кто-то прыскал в лицо водой, кто-то искал нюхательную соль. Наконец, Петра Ивановича уложили на широком турецком диване и замерли в ожидании гарнизонного врача, который не замедлил явиться, так как его квартира располагалась в двух шагах от комендантского дома. Доктор Иван Францевич Гринберг, сухонький невысокий человечек годов сорока, действовал решительно и быстро — выставил всех из кабинета, кроме камердинера Филиппыча, и начал осмотр. Лиза оказалась в числе выставленных. Ее била крупная дрожь, и она никак не могла унять бежавшие по щекам слезы.

— Не убивайся так, деточка моя, — успокаивающе шептала ей Ольга Самсоновна, поглаживая по плечу, а сама с тревогой смотрела на закрытую дверь. — Все будет хорошо…

Но в Лизином мире уже ничего не могло быть «хорошо».

Заскрипела дверь, Иван Францевич направился прямо к ней и, взглянув участливо в заплаканное лицо, расстроенно произнес:

— Увы, Елизавета Петровна, надежды нет. Проститесь с ним.

И тут Лиза закричала тонко и пронзительно, как будто внутри нее неимоверно туго натянулась болезненная струна: «Не-е-ет!» Тело ее выгнулось дугой, глаза закатились, и она погрузилась в спасительные мягкие объятия беспамятства.

Похоронили генерала Тормасова, как и положено, по христианскому обряду, на третий день со всеми почестями, но дочери его на похоронах не было. В городе знали, что лежит Лиза в нервной горячке и, того и гляди, покинет сию земную юдоль и отправится вслед за батюшкой. В доме Тормасовых никого не принимали, кроме доктора, потри раза на дню навещавшего больную. Наталия в комнату барышни допускала только его и Ольгу Самсоновну, осторожно поведав старушке об «оказии», случившейся с ее племянницей. Сама же дежурила у постели Лизы день и ночь, с трудом урывая два-три часа для сна.

Особенно тяжелыми были первые три дня. Лиза металась в бреду, то умоляя отца простить ее, то беспокоясь пришла ли почта, а чаще всего шептала Наташе горячечным шепотом: «Это я убила его… я… батюшку…» — и снова вскрикивала тонко и пронзительно. Наталья втайне надеялась, что жестокая болезнь и милосердная судьба сжалится над страдалицей и прервет зарождавшуюся в Елизавете Петровне жизнь. Но через неделю Лизе стало лучше, и Иван Францевич после очередного осмотра сообщил Ольге Самсоновне и Наташе, что угроза жизни ребенка миновала.