Никогда не знаешь - Марина Богданович

Исоф сказал, что мальцу всего двадцать пять, а потому у него еще был шанс на второй или даже на третий зов. Да и браки между неназначенными — тоже не редкость.

Однако, мне было сложно не осуждать его. Я не спросил у инока, но, может, он из этих, изнеженных южан? Потому что у нас, даже если северянин не очень богобоязненный, ни один мужик в моих краях не оставил бы свою назначенную на верную смерть, неважно что. Хотя я и понимаю, что с меткой разбойника у моей жены будет не та жизнь, о которой мечтает любая девушка: кто-то будет сторониться, кто-то за спиной дурное говорить, но будут и хорошие люди. В селении положение у меня хорошее, и я позабочусь, чтобы ее приняли. Хотя о чем точно мечтает дева из Империи, да еще и воин мне совсем невдомек.

Но не время о том размышлять, когда нужно озаботиться о другом. Я взял с собой немало монет на подарки для назначенной и ее родителей, а теперь придется почти все потратить на заживляющую мазь с кристаллами, иначе лежать мне на животе не меньше месяца после плетей, да еще и с горячкой.

А так лекарь говорит, что спина у меня крепкая да широкая, при должном уходе и лечении, через неделю сможем отправиться в обратный путь. А потому я заплатил аптекарю за лекарство, договорился на комнату в доме у людей, которых посоветовал инок, чтобы было нам где с женой остановиться, пока мои раны не затянутся. Там и хозяйка есть сготовит, и ее сын в каждодневном уходе за мной сможет помогать. Ведь я не знаю, чего мне ожидать от назначенной.

Отказаться от меня она не может, но и радости выходить за врага-старика у нее будет мало. Я так для себя решил: если Единый мне ее послал, Он все и управит. В конце концов, что я с девицей не совладаю, пусть и с крепкой?

Инок говорил, что она не дурна собой и на вид не сроптива. При мысли об этом в груди потеплело. Все мои друзья давно женаты, вот и мне хотелось верить, что и у меня будет добрая семья. А раз дева крепкая, то, даст Единый, детей мне здоровых народит. Ностоящих воинов! Буду учить их биться на мечах, охотиться, разделывать шкуры, строить, мастерить и другим мужским премудростям. А жену свою любить буду, как без этого? Ведь она назначенная моя.

Напоследок я сговорился с лекарем, который обещал сразу после наказания обработать мои раны, и стал ждать. Ведь инок сказал, что моя дева сейчас в военном лагере, куда постороннего не пустят, и что ее привезут для ритуала связи через 9 дней.

Глава 9

Ноэминь

На следующее утро по возвращении из храма ко мне пришел незнакомый кашмирец.

— Вставай, — грубо сказал он, отворяя дверь моей темницы.

Тон его не позволял промедления, и мне пришлось повиноваться. Грубо схватив меня за руку, он вывел меня наружу и потащил за собой, идя быстрым шагом через военную стоянку к постройке, из которой доносились удары кузнечного молота. Двое крепких кашмирцев молча следовали за нами, остальные воины, встретившиеся нам по пути, занимались кто чем и многие провожали меня, как мне показалось, жалостливым взглядом. Мне было интересно, где Фир, но спросить об этом у грубого кашмирца, что вел меня, я не решалась.

Оказавшись у кузни, двое кашмирцев, что шли за нами, быстро и крепко схватили меня с двух сторон, а мой провожатый еще сильнее сжал мою руку и положил ее на стол, намертво прижимая мои пальцы и запястье к деревянной поверхности.

— Сейчас ты получишь свою метку разбойника, чтобы даже если выживешь, все знали, с кем имеют дело, — сказал великан, что удерживал меня, с улыбкой, больше походившей на оскал.

— Зажми это зубами, — кузнец поднес к моим губам деревянный брусок, — легче будет терпеть.

В его глазах я не увидела ни радости, ни превосходства, а потому последовала его совету. Так и правда будет легче перенести встречу с раскаленным железом, к тому же я не хотела своими криками доставить радость тому зверю, что сейчас держал мою руку и злорадно улыбался.

Наверное, это и есть тот самый Каур, чьего брата я убила. В день битвы я не запомнила лица того несчастного, чью шею проткнула своим мечом, как и смутно помнила черты того, кто потом едва не перерезал мне горло. Но мой провожатый казался на него похожим.

Я не успеваю опомниться, как раскаленный металл опускается на мою руку. Страшная боль, запах паленой кожи — что есть сил сжимаю зубами брусок. Я не покажу свою слабость и не доставлю радости тем извергам, что крепко удерживают меня.

Раскаленный прут с меткой на наконечнике уже отняли от моей руки, но боль все та же. Я зажмуриваюсь, и слезы сами бегут из глаз. Кашмирец лыбится, проклятье! А потом меня так же грубо тащат назад в темницу, как и тащили сюда.

— Как ты, девица? — Спросил лекарь участливо.

Он пришел ко мне вскоре после того, как меня снова заперли в месте моего заточения.

— Как после первого знакомства с раскаленным железом, — хриплю я в ответ.

— И то верно, — тихо сказал он, — сейчас лучше ничем твою рану не мазать, это сделаю завтра, а сегодня просто перевяжем руку, чтобы рана оставалась чистой, — словно сам с собой говорил старик, доставая из холщевой сумки лоскут белой ткани.

С повязкой было покончено, и меня оставили одну до вечера, когда ко мне пришел Фир, принеся уже обычную мне еду.

— Ешь, бедовая, — только и сказал он, мельком глянув на мою руку, — я ничем не мог помочь, — едва слышно прошептал он перед тем, как уйти.

Дни и ночи моего заточения сменяли друг друга. Время в темнице шло медленно. Размять тело я могла лишь в пространстве в три шага от стены до стены, в какую сторону света не иди. Фир исправно приносил еду, а лекарь — менял повязки на ранах; на этом мое общение с кашмирцами заканчивалось.

На четвертый день после возвращения из храма я опомнилась, что через два дня мне нужно пить отвар от женских дней. Когда следующим утром ко мне зашел лекарь, я, то краснея, то бледнея, поведала ему о своей проблеме. На что он очень возмутился и отказался помогать мне с приготовлением отвара.

— Чтобы дева так относилась к своему