Дафна дю Морье - Монте Верита

– Прошу прощения, – обратился он к старику, – но я не могу поверить в рассказ ребенка. Она это вообразила.

Тут девочку снова позвали, что-то сказали ей, и она побежала домой.

– Они дали ей пояс из камней, там, на Монте-Верита, – добавил старик. – Ее родители спрятали его, боясь дурного глаза. Она пошла за ним, чтобы показать вам.

Через несколько минут девочка вернулась и протянула Виктору пояс, достаточно узкий, способный охватить лишь тонкую талию или висеть на шее, как ожерелье. Камни напоминали кварц, они были обточены вручную и тесно примыкали один к другому, покоясь в углублениях. Пояс был сделан мастерски, даже изысканно, никоим образом не грубая ручная работа крестьян, трудившихся зимними вечерами. Виктор молча вернул его девочке.

– Она могла найти его где-то в горах, – предположил он.

– Мы такие вещи не делаем, – ответил старик, – не умеют этого и живущие в долине и даже в тех городах, где я бывал. Пояс девочке подарили обитательницы Монте-Верита, она вам правду сказала.

Виктор понял, что спорить с ними бесполезно. Они были слишком упрямы, а их вера в предрассудки противоречила здравому смыслу. Он спросил, может ли он остаться здесь еще на сутки.

– Вы можете жить здесь, – сказал старик, – пока не узнаете правды.

Соседи стали расходиться, будничные заботы вступили в свои права. Все было как обычно, словно ничего не произошло. Виктор снова отправился в путь, на сей раз к северному склону горы. Он прошел немного, и ему стало ясно, что этот горный кряж неприступен, во всяком случае, без помощи и снаряжения на него не взобраться. Если Анна выбрала эту дорогу, ее ждала верная смерть.

Он вернулся в деревню, расположенную на восточном склоне, когда солнце уже зашло. Войдя в комнату, он увидел, что ему принесли ужин, а матрас расстелен на полу перед очагом.

Виктор был измучен и не мог есть. Он растянулся на матрасе и мгновенно заснул. На следующее утро он рано встал, поднялся на Монте-Верита и снова просидел там весь день. Он ждал, всматривался в узкие прорези, пока жаркое солнце опаляло скалу, а затем скрылось на западе, и ничто не зашевелилось, и никто не вышел к нему. Он вспомнил о человеке из деревни, который когда-то провел здесь три месяца, сидел и ждал день за днем, ночь за ночью. Виктор удивился, как мало осталось у него мужества, оно убывало с каждым часом, и подумал, сможет ли он выдержать, как тот.

На третий день солнце пекло особенно жарко, зной показался ему непереносимым, и он решил прилечь в лощине, в тени благословенной прохлады нависшей скалы. Обессиленный ожиданием и переполнявшим его отчаянием, Виктор заснул. Проснулся он внезапно. Стрелки его часов показывали пять дня, и в лощине заметно похолодало. Он поднялся и поглядел в сторону скалы, золотившейся в лучах заката. И тут он увидел ее. Она стояла неподалеку от стены, на выступе, а ниже нее скала круто обрывалась над пропастью в тысячу футов, а быть может, и еще глубже. Она ждала там, глядя на него, и он бросился к ней с криком: "Анна, Анна!" Он сказал мне, что услышал свой плач и подумал, что у него сейчас разорвется сердце.

Когда он приблизился, то понял, что ему до нее не добраться. Их разделяла глубокая пропасть. Анна находилась всего в двенадцати футах от него, а он не мог до нее дотронуться.

– Я остановился, не отрывая от нее взора, – сказал Виктор. – Я молчал, какой-то спазм сдавил мне горло. Я чувствовал, что слезы текут у меня по щекам. Я плакал. Я был уверен, что она погибла, что она разбилась насмерть.

А она стояла здесь живая. Обычные слова не шли мне на ум. Я попытался сказать: "Что случилось? Где ты была?", сознавая бессмысленность своих расспросов. Глядя на нее, я понял страшную, ослепившую меня правду: старик и девочка не лгали, это не фантазия и не суеверие. И, хотя я не видел никого, кроме Анны, весь монастырь вдруг ожил. Из оконных прорезей на меня смотрело Бог знает, сколько глаз. Я ощущал их близость и через стену. И все было жутко и в то же время реально.

Сейчас Виктор опять говорил, напрягая голос, и руки его тряслись. Он взял стакан с водой и жадно отхлебнул.

– Она была не в своей юбке и блузке, – продолжал он, – а в белом платье, вроде туники, до колен, с поясом, похожим на тот, что показала мне девочка.

Ноги босые, руки обнажены. Но больше всего меня испугало, что ее волосы были коротко острижены, совсем как у тебя или у меня. Это странно изменило ее лицо, оно казалось моложе, но ужасно суровым. Затем она заговорила со мной.

Она начала совершенно обычно, будто ничего не произошло: "Виктор, дорогой, я хочу, чтобы ты вернулся домой. Не надо больше обо мне беспокоиться".

Виктор с трудом мог поверить в ее слова, в то, что перед ним стоит Анна. Он вспомнил о духовных посланиях, которые на спиритических сеансах получают через медиумов родственники умерших. Он мучился, не зная, как ему следует ответить. Он подумал, что ее загипнотизировали и она говорит под внушением.

– Почему ты хочешь, чтобы я вернулся домой? – спросил он очень мягко, не желая тревожить ее рассудок, который расстроили эти люди.

– Это единственное, что ты можешь сделать, – ответила Анна.

И затем, добавил Виктор, она улыбнулась, привычно, радостно, так, словно они были дома и обсуждали свои планы.

– Со мной все хорошо, дорогой, – сказала она, – это не безумие, не гипноз или что-то подобное. Они напугали тебя там, в деревне, я понимаю.

Ведь это намного сильнее большинства из нас. Но я, должно быть, всегда знала, что такое место где-то есть, и ждала. Когда мужчины уходят в монастырь, а женщины скрываются от мира в обители, их родные тяжело страдают, но со временем смиряются. Я хочу, чтобы ты тоже так поступил, Виктор. Я очень тебя прошу. Я хочу, чтобы ты понял, если сможешь.

Она стояла, совершенно спокойная, умиротворенная, с улыбкой глядя на него.

– Неужели, – спросил он, – ты собираешься остаться здесь навсегда?

– Да, – ответила она, – для меня уже не может быть другой жизни, никогда. Ты должен в это поверить. Я хочу, чтобы ты вернулся домой и жил как прежде, следил за имением. Если ты кого-нибудь полюбишь, женись и будь счастлив. Благословляю тебя за твою любовь, нежность и преданность, дорогой.

Я этого никогда не забуду. Если бы я умерла, то ты думал бы, что я обрела мир, что я в раю. Это место и есть рай для меня. И я скорее брошусь со скалы в глубокую пропасть, чем вернусь в жизнь с Монте-Верита.

По словам Виктора, он все это время смотрел на нее и видел, что от нее исходит сияние. Раньше такого никогда не было, даже в самые счастливые дни.

– Мы оба, – обратился он ко мне, – читали о Преображении в Библии. Я могу употребить только это слово, говоря о ее лице. Не истерика, не эмоции, а именно Преображение. Нечто не из нашего мира коснулось ее своей рукой.