Татьяна Савина - Новый лик любви

Придя в себя, Геля закричала так, что фельдшер отшатнулась:

— Господи! Ты чего орешь-то?

Но разговаривать с ней Геля не могла. О чем вообще можно было теперь говорить? И зачем? Дышать, ходить, учиться, смотреть телевизор — зачем это? Если каждую секунду помнишь о том, что из-за тебя погиб самый любимый и близкий человечек в мире…

«Малышка моя», — Геля скорчилась от боли. Сестренка никогда больше не прижмется к ней теплым котенком, не прошепчет на ухо очередной секрет. Ленка никому, кроме нее, не доверяла своих смешных тайн. И свои первые стихи, захлебывающиеся ритмом, она прочитала только Геле. За ними последовали короткие рассказы про девочку, которая верила в чудеса. Напрасно верила…

Она любила зеленые яблоки и могла жевать их постоянно, оставляя огрызки, превращающиеся в скукоженные коричневые мумии, где придется. Геля безропотно собирала их и выбрасывала, никогда не делая сестренке замечаний. Подумаешь, великий труд! Зато Ленка так играла на скрипке, что даже отец, не признающий ничего, кроме футбола, садился слушать, и Геля несколько раз замечала, как он печально улыбался чему-то, вызванному к жизни этими звуками. Учитель музыки утверждал, что у малышки абсолютный слух и она может с ходу подобрать любую пьесу. В их комнате уже появились дипломы и грамоты, но Ленка нисколько не задирала нос. Ей просто нравилось дарить себе и людям музыку.

Книжки из библиотеки она приносила целыми пакетами, и утыкалась в очередную с самого утра, когда Геля собиралась в школу.

— Про уроки не забудь! — наставительно произносила старшая сестра, и Ленка кивала, делая вид, что слышит, но тут же забывала обо всем, а вечером частенько притаскивала двойки, чем расстраивала мать.

Геля вступалась:

— Теперь кругом пишут, что двоечники руководят нашим бизнесом, так что, может, ее хвалить надо. Еще всех нас кормить будет!

Ленка прикусывала губу, стараясь не расхохотаться. А когда мать выходила из комнаты, бросалась Геле на шею. Она до сих пор чувствовала кожей ее горячие ручонки…

— Геля, я тут! — внезапно услышала она перепуганный Ленкин голосок. — Меня не задавили!

Вот тогда Геля впервые узнала, что такое счастье…

А вскоре они собрались отметить юбилей матери, на который прилетел даже ее младший брат из Австралии. Дядя Володя, как они его называли, почему-то до сих пор так и не женился, хотя Геле казалось, что от желающих отбоя быть не должно. Ведь он выглядел настоящим западным бизнесменом, импозантным и ухоженным, уже говорившим по-русски с заметным акцентом. Ленка начинала хихикать, стоило дядюшке открыть рот.

— Почему ты все вечера просиживаешь дома? — как-то раз поинтересовался он у Гели. — Разве так проводят молодость? Я в свое время…

— А вы не сравнивайте меня с собой, дядя Володя, — буркнула Геля.

У него поползли вверх брови:

— Почему? Что такое?

— Да вы слепой, что ли, дядюшка? — задохнулась Геля. — Вы приглядитесь!

И она ткнула себя в щеку, покрытую угрями.

— Я же настоящая уродина! Баба-Яга — вот как меня в школе называют! Разве кто-то любил Бабу-Ягу?

Прищурившись, дядя внимательно всмотрелся в ее лицо.

— Мы сделаем тебе операцию.

У нее часто затрепетали ресницы:

— Что? Какую еще операцию.

— Пластику. Исправим все, что надо. Ты станешь совсем другой. Красивой. Теперь все делают такие операции, это не страшно.

— Да я и не боюсь… Но ведь это… ужасно дорого…

Он улыбнулся и махнул рукой:

— Деньги у меня есть. Я не очень богатый человек, но на жизнь мне хватает. И на операцию хватит.

Геля впилась взглядом в его полное, загорелое лицо:

— Но… Но почему?

Дядя Володя пожал плечами:

— А почему — нет? Ты же моя кровь, я хочу сделать тебя счастливой. Параметры фигуры у тебя абсолютно модельные, и рост, и… И вообще…

У нее дрогнул голос:

— Правда?

— Абсолютная. Только сначала тебе надо привести в порядок свои нервы. А то мало ли что может случиться под наркозом…

Она спросила тоном маленькой девочки, которую похвалили:

— А как?

— Я поговорю с сестрой. Она что-нибудь подскажет. Не думаю, что перед операцией стоит глушить тебя антидепрессантами. Есть ведь нетрадиционные методы…

— Какие? Вы об экстрасенсах говорите? Не очень-то я в них верю.

Он настойчиво повторил:

— Я поговорю с сестрой. Она лучше знает этот город. Мы кого-нибудь найдем. Какого-нибудь настоящего специалиста. Подделок нам не надо.

…Так в жизни Гели появилась бабушка Вера.

Его называли самым смешным дураком нашего кино. Павлу Тремпольцеву даже ничего не нужно было говорить, чтобы вызвать смех у зрителей, просто появиться на экране. Ну в самом деле, как не покатиться со смеху, видя перед собой этакую образину с рыхлым носом «картошкой», огромным ртом, так и расползающимся в ухмылке, по-детски оттопыренными ушами, которые вдобавок еще были вечно с красноватым оттенком?! Это лицо знакомо каждому зрителю с времен СССР, когда Павел только начинал, и каждый был уверен, что этот дурак просто появляется перед камерой и болтает то, что ему взбредет в голову, а играть ему ничего и не надо, а нужно лишь просто оставаться самим собой.

Никто не подозревал, что друзья называют Павла Тремпольцева печальным философом, еще не дошедшим до стадии полного пессимизма. Его тонкие и увлекательные записки о кино читали только самые близкие друзья, среди которых не было женщин. Не потому, что Павел не любил их… Это они не могли смотреть на него без смеха, собственно, как и режиссеры, предлагавшие ему роли настолько одинаковые, будто их писали по одной болванке. Спустя несколько лет Тремпольцев и сам не мог припомнить, кого именно сыграл в том или ином фильме. У его героев практически не было характеров, только некоторые черты, которыми его наградила судьба. Если бы не лицо, сразу и навсегда определившее его амплуа, Павел мог бы сыграть дядю Ваню или Пьера Безухова, мог бы выступить в роли Гамлета и вместо Жени Миронова блеснуть в новой постановке «Идиота»… У него получилось бы.

С самого детства, когда играл еще в драмкружке при Дворце пионеров, Павел чувствовал в себе талант столь многогранный, кипучий, что с каждым годом ему все больше душевных сил требовалось, чтобы смириться с существующим положением вещей. Самому себе Тремпольцев уже казался ходячим кладбищем, где были захоронены все несыгранные им роли. И ему не оставалось ничего другого, как смириться с таким положением вещей.

«Я не подвергаю сомнению то, что именно Бог вдохнул в нас душу. Но неужели Ему могло быть настолько безразлично, какое именно тело он наделил той или иной душой? Или это всякий раз осознанный Им выбор, смысл которого в особого рода испытаниях для души? Тяготиться собственным телом, подаренным тебе лицом — не значит ли это идти против Бога? Следует ли из этого, что те миллионы людей, что решились на пластические операции — богоотступники? Я, конечно, не имею в виду клинические случаи, как та история с француженкой, которой собака повредила лицо. Все телеканалы сообщали об этой трагедии.